- Валера, я больше так не могу! - взвизгнула Марина, едва сын захлопнул за собой входную дверь. - Он везде, везде! На кухне… в ванной… Вчера я проснулась - он в зале сидит, телек пялит, в трусах твоих, между прочим!
Валерий устало снял куртку, повесил на крючок, мимоходом стряхнув с рукава снег. Мороз обжигал щеки, а дома… дома ждал этот гул - женский, бесконечный, вязкий. Он молчал.
Старик сидел в кресле, застелив его старой клеёнкой - "чтоб диван не марать", - и теребил платочек. Худые руки, с просвечивающими венами, тряслись едва заметно. Его родной отец - некогда плотный, громкий, пахнущий табаком и берёзовыми дровами, а теперь - сухой, пахнущий… чем-то кислым, старческим.
Марина злобно свернула губы.
- Валера, ну что это?! Я в кухню - он чайник ставит! Я в ванную - он зубы чистит моей щёткой! Он хозяин здесь, что ли?!
Валерий прошёл на кухню, сел за стол. Молча. Стал крошить хлеб, будто решая, кому - птицам, отцу, себе. Зачем я его взял? - мысль промелькнула, уколола и спряталась. Зачем?… Потому что мать умерла, потому что некуда, потому что совесть…
За стеной старик кашлянул. Марина всплеснула руками:
- Вот опять! Слушай, я боюсь! Он ночью ходит… а если упадёт? А если сгорит?! У него всё падает из рук!
- Хватит, - коротко сказал Валерий.
Марина ахнула, пошла по кругу: "я всю жизнь, я для тебя, я для семьи, а ты…" - и Валерий не слышал. Не хотел. Устал. Сидел и вспоминал, как отец, бывало, ловил его мальцом на улице, сажал в тележку с сеном и гнал - летели мимо поля, мимо озера, пахло мокрой травой, а он смеялся, визжал от счастья…
В ту ночь Валерий долго ворочался. Марина уснула, отвернувшись, с обидой, липкой, как варенье на столе после гостей. В доме было душно. Он встал - пройтись, выдохнуть.
На кухне было темно, лишь с улицы пробивался фонарный свет. И вот там, у собачьей миски - склонившись, дрожа, будто от холода, - сидел отец.
Пил. Маленькими глотками, жадно, шумно. Прямо из миски.
- Папа?!…
Старик обернулся медленно, очень медленно, будто голова тяжелела на тонкой шее. Лицо мокрое. Глаза блестят. Не от воды.
- Ты же занят… - шепнул он. - Я не хотел… тебя будить…
Валерий замер. Сердце сжалось. Он будто сжался весь - стал мал, ничтожен, растерян. Как тогда, когда упал с санок, разбил лоб и плакал в снегу, а отец поднял, прижал к груди, шептал: "Тихо-тихо, мой мальчик…"
- Зачем?… Зачем ты это сделал? - хрипло сказал Валерий, отводя от миски, поднимая отца, с трудом держа, чувствуя: лёгкий, как перо, словно тень. - Почему не разбудил?
- Ты занят… ты всегда занят… - повторил старик, и губы дрожали.
Валерий вдруг увидел: морщины - как трещины на сухой земле, руки - птичьи, ноги - узловатые, глаза - пустые… И понял. Не только старость - одиночество. Страх. Зависть. Обиду. На сына, у которого жизнь, дом, жена, дела, всё своё… А он - чужой.
Утром Марина нашла их в кухне. Отец спал на диванчике, укрытый одеялом. Валерий сидел на стуле, не раздеваясь, глядя в одну точку. Рядом стояла чистая кружка с водой.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать - но не смогла. Закрыла. Замерла.
После этого вечера всё изменилось.
Они стали накрывать старому отцу отдельный стол. Выставили в ванной стакан для его зубной щётки. Поставили ночник в зале. Марина ворчала меньше, хотя всё равно плескала: "ой, ну вот опять, ну сколько ж можно" - но уже без злобы. Валерий чаще задерживался дома. А отец… старел.
Он уходил, каждый день чуть-чуть - незаметно, тихо. Но теперь - не один.
…Ты же занят…
Эти слова звенели в ушах Валерия. Как напоминание. Как звонок в сердце. Как просьба - услышать, понять, простить.
Ведь когда-нибудь он тоже будет пить воду. И тоже, быть может, из чужой миски.
Понравился рассказ? Поставьте лайк и оставьте комментарий, все это поможет развитию моего канала. Спасибо!