- Ммм… какой запах! – Маринка тянет носом к чашке, длинные пальцы с безупречным маникюром обнимают фарфор, как котёнка. – Ты всегда умела варить чай… помнишь, как у твоей бабки в деревне, с самоваром?
Я смотрю на неё и чувствую, как кожа на щеках предательски стягивается, будто бы кто швырнул горсть соли. Ну конечно помню. Как она сидела на завалинке, смеялась - "Ой, ну ты и лохматая!", а я жевала варёную картошку, глядя в её ровные белые зубы.
- Да… - говорю я, глядя на свои руки. Кожа сухая, морщины по суставам - дорожки, протоптанные чужими словами и своими страхами.
Маринка щебечет: про мужа-адвоката, про сына - "наш Витюша, с золотой медалью, представляешь?", про йогу, про поездку на Бали. А я сижу и думаю: "Неужели двадцать лет назад мы с ней лежали на одной кровати, жрали шоколадки и мечтали сбежать из этого двора?"
- А ты… как? - спрашивает вдруг. Голос чуть мягче, но взгляд… взгляд как скальпель.
- Нормально, - отвечаю. - Работаю в библиотеке. Лена школу заканчивает… Папа её, ну… мы же развелись.
Пауза. Маринка аккуратно прикусывает губу, а потом резко:
- Всё-таки ты сильная. Я бы не смогла. Одна…
Я слышу не «сильная». Я слышу «жалкая».
В комнате пахнет не корицей. Пахнет обидой, старой, затхлой, как зимнее пальто, которое достали из шкафа.
- А помнишь, как ты плакала, когда Васька на меня посмотрел? - смеётся Маринка. - Ты же всегда завидовала мне, Люсь.
Я вздрагиваю, чай обжигает губы. Горячо. Горло сжимается, будто кто-то взял его двумя руками.
- Ты… что сказала? - я ставлю чашку на стол, пальцы дрожат. - Завидовала?
- Ну да! - Маринка улыбается, чуть склонив голову. - Ты же всегда хотела быть мной.
И тут всё внутри вскипает, как самовар бабушки на кухне. Я вспоминаю: как она тянула меня за руку - "пошли, нам подарят подарки!", как мы красили губы её мамиными помадами, как я собирала её обрывки - заколки, резинки, блёстки, а потом дома - стирала руки мылом, чтобы мама не поняла, с кем я гуляю. Страх. Зависть. И… нежность?
- Ты ошибаешься, Марин, - тихо говорю я. - Я всегда… жалела тебя.
Она смотрит на меня, как будто я заговорила на китайском. А я продолжаю:
- Ты всё время бежала. От родителей, от школы, от города. А теперь от старости. От самой себя.
Она смеётся - звонко, как когда-то. Но глаза - глаза как стеклянные.
- Ну, конечно… - говорит. - Ты всегда умела сказать красиво.
Мы допиваем чай молча. Я слышу, как тикают часы. Как дочка из комнаты кричит: "Мам, а можно мне…", а я не отвечаю.
- Ну, мне пора, - Маринка встаёт, взбивает пальцами волосы. - Спасибо за чай, Люся.
На пороге она оборачивается. В глазах что-то мелькает. Может, страх. Может, боль. А может - пустота.
- Пока, - говорю я.
Она машет рукой, и запах её дорогих духов долго ещё висит в прихожей.
Я закрываю дверь и медленно прислоняюсь к ней спиной. Слышу, как дочка снова зовёт.
- Иду, солнышко.
И вдруг чувствую: внутри тепло. Настоящее. Не от чая, не от воспоминаний. От того, что я - здесь. В этом доме, с этим голосом за стеной. И пусть без золота, без Бали, без ровных зубов.
Но со своими.
Вечер сгорел быстро, как спичка. Не заметила - только что Маринка хлопнула дверью, а уже темно, кухонные часы застучали, как сердечко в перепуге: тик-тик-тик, ты одна, ты одна, ты одна…
Я мыла посуду. Не то чтобы грязно было - ну, чашки, тарелки, чайник облезлый. Но руки куда-то деть надо. Хуже всего - сидеть и думать. Когда сядешь, мысли, как кошки, полезут на колени: "А может, правда завидовала? А может, правда хуже?" Нет. Лучше стоять. Тереть губкой. Слушать, как за стеной Лена щебечет в телефон:
- Он мне сердечко поставил! Настя, ты понимаешь, сердечко!
И я улыбаюсь. Не потому что смешно - потому что странно. Мы с Маринкой тоже получали сердечки. Но наши были мелом на асфальте: "М+Л=♥", а потом ссадины на коленках и рев в подушку. А они теперь - в телефоне.
Я вышла на балкон. Куртку накинула - старую, с оторванной кнопкой. Двор блестел, как дохлая рыба, фонарь мигал, на скамейке парочка. Он её обнимает, а она ему что-то в ухо - и смеётся. И у меня сердце кольнуло. Не о нём, не о Ваське - о себе. Маленькой, дурацкой, на той скамейке под сиренями, где всё было впереди.
- Мам! - Лена высунула голову. - Я на минутку вниз! Настя ждёт!
- Куртку тёплую, - говорю. Голос - чужой, усталый. - И не задерживайся.
Дверь хлопнула. И стало пусто. Даже чай остывает громче.
Я села на край кровати.
"Завидовала…" - шепнуло внутри.
И вдруг - как картинка: деревня, лето, бабушкина кухня, парное молоко, вареники с вишней. Маринка хохочет, меня веником по ногам щекочет. "Дурёха ты", - говорю вслух. И улыбаюсь. Да, дурёха. И я дурёха. Мы все дурёхи. Только кто из нас догадался вовремя остановиться?
Я встала, пошла на кухню, насыпала новую заварку. Зачем? Никто пить не будет. Просто ритуал - чтобы руки чем-то занять, сердце чем-то уговорить. Знаешь, у меня сердце - как старый дом. Скрипит, трещит, но стоит.
Вдруг звонок.
- Мам, открой! Я ключи забыла!
- Ох, Лена, Лена… - улыбаюсь. Иду.
Открываю - и вдруг чувствую: внутри тепло. Не от чая, не от батарей, не от воспоминаний. Оттого, что это мой дом. Мой ребёнок. Моя жизнь. Со складками, с сединой, с пустыми вечерами - но моя.
Я выключаю свет, закрываю окна, ложусь в постель.
И впервые за столько лет думаю не про то, чего нет, а про то, что есть.
И шепчу себе, совсем-совсем тихо:
- Я на своём месте. На своём.
Я не сплю. Слушаю, как дочка сопит за стеной, как ветер царапает угол дома, и как где-то - далеко-далеко - стонет поезд. Знаю этот звук. С детства знаю. Всегда думала: вот бы в этот поезд - и туда, где никто не знает, кто ты. Не Люся-лузер, не Люся-разведёнка, не Люся-завидующая. Просто - никто.
Но теперь… я не хочу никуда.
Я лежу и вспоминаю, как мы с Маринкой прыгали по лужам в кедах, как она громко хохотала, подбрасывая в небо камешки. Я тогда завидовала ей, да. Но не её волосам, не её модным курткам, а её лёгкости. Её умению - не бояться.
Я всегда боялась. Что мама отругает. Что отец бросит. Что мальчик не посмотрит. Что не возьмут на работу. Что не получится. Что останусь одна.
И осталась. Но знаешь, что странно? Я этого больше не боюсь.
После её визита всё стало на место. Да, у неё шёлковые шторы, муж с машиной и сын, про которого можно рассказывать в салонах красоты. А у меня - запах каши по утрам, учебники на кухонном столе, старенький чайник и Ленины валенки в прихожей.
Маринка была как фейерверк: красиво, ярко, на весь двор. А я - как маленький настенный светильник. Такой, знаешь, что висит в углу и горит ночами.
Мне всегда казалось, что я хуже. А теперь вдруг подумала - а может, просто… по-другому?
Зависть - как горячая монета на ладони. Держишь - обжигает, бросишь - страшно, что без неё пусто. Но вот я её бросила. Сегодня. После этих слов: «Ты же всегда завидовала». И почувствовала ладони - свои. Тёплые, шершавые, настоящие.
Я встаю, плету по коридору босиком. Смотрю на себя в зеркало. Морщины. Седая прядь у виска. Глаза - с тенью усталости, с паутинкой страха, но… живые.
Я улыбаюсь. И шепчу себе:
- Люся, ты не завидовала. Ты училась жить. И научилась.
За окном снег. Завтра будем лепить с Леной снеговика. А может, просто гулять - до красных щёк, до хриплого смеха. А потом - чай. С мятой. И кошкой на подоконнике.
И знаешь… этого хватит. Больше, чем хватит.
Поставьте лайк и подпишитесь! Все это помогает развивать мой канал, спасибо!