Иван Яковлевич проснулся от странного ощущения — в комнате было слишком тихо. Тридцать пять лет в институте — сначала аспирантом, потом доцентом, наконец профессором философии — приучили его к утреннему гулу коридоров, смеху студентов за дверью кафедры. Теперь даже сосед за стеной, обычно начинавший свой день с бранных криков, сегодня молчал — будто в насмешку. Он лежал, вслушиваясь в эту непривычную тишину, и ловил себя на мысли, что в ней есть что-то зловещее, как в той самой «зловещей тишине», о которой писал Хайдеггер, описывая экзистенциальную тревогу перед лицом Ничто.
Он лежал, вспоминая, как еще месяц назад читал свою последнюю лекцию. «Кант и проблемы метафизики» — аудитория на 150 человек, а слушателей шесть. Четверо из них переписывали конспекты, один спал, шестой — пожилой ветеран — внимательно кивал, но Иван Яковлевич подозревал, что тот просто «проводит время». А ведь когда-то его лекции гремели. В 90-е студенты сидели на подоконниках, спорили до хрипоты о «Бытии и времени», а одна девушка с горящими глазами даже назвала его «последним рыцарем метафизики». Куда она пропала? То ли уехала на Запад, то ли, как многие, променяла философию на курсы маркетинга. Он вдруг резко кашлянул — в горле запершило от давней привычки курить «Беломор», брошенной, но не забытой.
Поднявшись с кровати с привычным хрустом в коленях (тело, этот вечный предатель духа, напоминало о себе с каждым годом все настойчивее), он поймал себя на мысли, что сегодня впервые за тридцать лет ему не нужно спешить на лекцию. В ящике комода пылились три медали «За трудовую доблесть», в шкафу висел потертый, но добротный профессорский костюм — теперь исключительно для визитов в поликлинику. Он подошел к окну. Двор, заваленный осенними листьями, выглядел уныло, но в этом унынии была своя эстетика — словно живая иллюстрация к шопенгауэровским размышлениям о мировой воле. «Да, — подумал Иван Яковлевич, — осень действительно самое философское время года. Весна обманывает надеждами, лето усыпляет, зима убивает, а осень... осень позволяет видеть вещи такими, какие они есть».
Кофеварка, доставшаяся ему на какой-то дворовой распродаже, хрипло зашипела, наполняя крохотную кухню ароматом, который Иван Яковлевич всегда находил слишком грубым для утонченной души философа, но слишком дорогим, чтобы от него отказываться. Он вдруг заметил, что автоматически ставит вторую чашку — для воображаемого собеседника. Старая привычка времён, когда по утрам заходил Сергей, его единственный друг-математик, с которым они спорили о «Критике чистого разума» до хрипоты. Сергея не стало пять лет назад — инфаркт в метро. «Символично», — подумал тогда Иван Яковлевич, — «даже смерть у него была не метафизической, а сугубо материальной». Кружка наполнилась горячим напитком, Иван Яковлевич сделал пару глотков. «Какая ирония, — размышлял он, потягивая кофе, — мы стремимся к возвышенному, но вынуждены довольствоваться малым. Как тот самый платоновский человек в пещере, принимающий тени за реальность».
Письмо из института лежало на столе, аккуратно сложенное пополам. «В связи с оптимизацией...» — он даже не стал дочитывать. Молодой декан, бывший его студент, а ныне — «эффективный менеджер», говорил что-то про «новые образовательные стандарты» и «актуальные компетенции». Иван Яковлевич тогда только спросил: «А как же поиск истины?» В ответ услышал: «Послушайте, истина — это то, что востребовано на рынке». После этого стало ясно — его время прошло.
Иван Яковлевич подошёл к книжной полке, где стояли томики Канта, Гегеля, Хайдеггера. Пальцы его дрогнули, когда он взял в руки «Критику чистого разума». «Истина не может быть рыночной категорией», — прошептал он, но тут же усмехнулся собственной наивности. Ведь даже Сократу приходилось брать деньги за обучение, а Аристотель воспитывал Александра Македонского за хорошее вознаграждение.
Он посмотрел в окно, где спешили по своим делам люди с озабоченными лицами. «Они все куда-то бегут, — подумал он, — а я остался на обочине этого бега». Кошелёк, лежавший на комоде, напоминал о том, что философия — философией, но за квартиру надо платить, а пенсии едва хватает на хлеб и тот самый дешёвый кофе, который он, скрепя сердце, продолжал пить по утрам.
«Платон был прав, — размышлял Иван Яковлевич, расхаживая по комнате, — философ должен спускаться в пещеру к обычным людям. Вот только в его времена не было такого понятия, как резюме». Он вздохнул и подошёл к старенькому ноутбуку. «Работа... Какое грубое слово для того, кто всю жизнь занимался чистым умозрением. Но, как говорил Маркс, бытие определяет сознание».
Первым делом он открыл сайт с вакансиями. «Преподаватель философии» — таких объявлений не оказалось. «Менеджер», «продавец», «грузчик» — эти слова резали глаза своей утилитарностью. «Куда же податься человеку, вся ценность которого — в способности мыслить?» — спрашивал он себя, листая страницу за страницей. Вдруг взгляд его зацепился за объявление: «Требуется сторож в автосервис. Ночные смены. Без вредных привычек».
Иван Яковлевич задумался. «Ночь... Время для размышлений. Автосервис... Современный эквивалент кузницы Гефеста. Почему бы и нет?» Он даже улыбнулся этой неожиданной аналогии. «Если Гераклит мог жить в храме, то почему я не могу сторожить автомобили?»
Он аккуратно сложил ноутбук, поправил галстук (привычка, от которой никак не мог избавиться) и твёрдо решил: завтра же отправится устраиваться на работу. В шкафу, за потрёпанными томами, лежала бутылка коньяка — подарок к защите докторской. «Выпью, когда найду Истину», — пошутил он тогда. Рука потянулась к ней сама собой, но он одёрнул себя: «Не сейчас. Возможно, это и есть та самая истина — умение глотать горькое, не запивая». Впервые за долгие годы мысль о предстоящем трудоустройстве не вызывала в нём отторжения, а скорее любопытство — как антрополога, изучающего племя аборигенов. «Интересно, — размышлял он, засыпая, — что скажет Кант о моём новом социальном статусе?»
Первой попыткой «вписаться в новые реалии» стала работа ночным сторожем в автосервисе. Хозяин, грузный мужчина с лицом, напоминающим гоголевского городничего, долго разглядывал его заявление, потом посмотрел на него самого и спросил:
— А ты хоть раз в жизни молоток в руках держал?
Иван Яковлевич честно признался, что нет, но зато может цитировать наизусть «Мир как воля и представление». Работу ему все равно дали — видимо, отчаявшись найти кого-то более подходящего.
Ночная смена превратилась для него в странный ритуал. Пока за окнами бушевала осенняя непогода, он сидел в крохотной будке, освещенной мерцающей лампой, и вел воображаемые диалоги с великими философами. «Что сказал бы Кант о современных автомобилях? — размышлял он. — Наверное, увидел бы в них пример антиномии: с одной стороны, они дают свободу передвижения, с другой — заковывают человека в железные рамки кредитов и страховок». Однажды ночью, обнаружив вора, копошащегося в инструментах, он вместо того, чтобы звать на помощь, завел с ним разговор о нравственном императиве. Вор, ошарашенный таким поворотом событий, сначала замер, потом осторожно спросил:
— Дед, ты чего?
А когда Иван Яковлевич начал объяснять разницу между гипотетическим и категорическим императивами, просто развернулся и ушел, оставив на месте кучу инструментов и явное ощущение, что столкнулся с чем-то совершенно иррациональным.
Хозяин, выслушал его рассказ, потом расхохотался:
— Ну ты даёшь, дед! Вора моралью пугать! Да он, может, школу-то не кончил, а ты ему про какого-то Канта!
Иван Яковлевич почувствовал, как в висках застучало.
— Кант, — сказал он тихо, — писал, что даже преступник сохраняет достоинство разумного существа.
Хозяин усмехнулся:
— Ну вот, опять за своё. Ладно, ступай, получай расчёт. Ты, может, и умный, но тут работать надо, а не умничать.
— Работать? — Иван Яковлевич не узнал собственный голос. — Аристотель говорил, что раб, лишённый разума, — лишь орудие.
Хозяин нахмурился:
— Это ещё что за намёки? Иди-ка ты, профессор отсюда, пока я силу не применил. Держи деньги за смену, за то, что предотвратил кражу, но больше не приходи.
На улице моросил дождь. Иван Яковлевич шёл, не замечая, как вода затекает за воротник. Он вдруг вспомнил, как в юности спорил с другом-математиком: «Философия — царица наук!» Теперь он стоял под дождём, мокрый и ненужный, с мятыми купюрами в кармане. «Царица наук», — усмехнулся он себе и плюнул в лужу.