Я иду в ванную. Включаю воду, выбираю пену. Затем иду к окну, потом снова к двери, продолжаю наматывать круги по номеру. Если бы у нас были телефоны, я могла бы ему позвонить. Но их нет. И я жду, жду, жду. Затем ручка на двери опускается, и я слышу голоса. Подхожу ближе. Глубоко поражённая и оглушённая, почти умираю, с трудом оправившись от шока.
За дверью Попов. Этому старому маразматику совсем не жалко тратить время на меня. Внутренности обдает кипятком ужаса.
Я идиотка, которая слишком быстро расслабилась. Оглядевшись по сторонам, впадаю в истерику. Думаю спрыгнуть с балкона. Но наш номер расположен на четвертом этаже, я разобьюсь, поэтому забираюсь под кровать. И, зажмурившись, трясусь от страха, надеясь, что, когда они зайдут, то решат, что нас в номере нет.
Я слышу, как кто-то вставляет в замок ключ, и тот поворачивается в скважине.
***
Когда есть, что терять, не очень разбалуешься и жить гораздо страшнее. Лёжа на полу, до боли в пальцах вцепившись в угол ковра под кроватью, я слышу, как стучат мои зубы. Ужас того, что меня ждёт, холодом пробирает до костей. Попов убьёт меня. Порченой я ему не нужна. Да я сама умру, если он меня тронет.
Я не жалею, что отдала невинность Алексу. Нет. То, что произошло в этом маленьком городке, — самое лучшее, что было в моей жизни. Но Николай меня сотрет в порошок или замучает до смерти. А я не хочу умирать. И мне страшно. Я трясусь будто в лихорадке.
— Алекс, — шепчу, жмурюсь, беззвучно глотая слёзы.
Зову его. Надеюсь. Я была отчаянной и сильной до встречи с ним, а теперь — слабая и беззащитная. Не хочу мстить, не в состоянии выяснять, в чём замешан Попов, мечтаю просто жить. Быть рядом с Глазуновым. Смотреть на него и делить один воздух на двоих. Не могу ничего придумать, не соображу, как спасти себя, и просто рыдаю от безысходности. А ещё боюсь, что они встретили Алекса по дороге и его уже нет в живых. От этой мысли сердце колет засевшая в нём заноза. Тошнит от паники.
Пусть Глазунов бросит меня, только живёт.
Из своего укрытия я вижу, как открывается дверь. Как три пары ботинок начинают со скрипом рассредотачиваться по комнате. Я закрываю глаза и молюсь, чтобы меня не заметили и не тронули Глазунова.
Ну зачем мы Попову? Почему нельзя просто оставить нас обоих в покое? Найти себе другую игрушку. С ним согласятся пойти многие девушки. Я ничем не отличаюсь от других.
Изнывая от бессилия и внутренней боли, я пытаюсь отвлечься и вспоминаю Алекса, то, как мы гуляли в парке. Наши совместные минуты счастья. Больше их может и не быть.
— Прохладно здесь. — Стоял Глазунов за моей спиной, прикрывая от ветра.
Он не отпускал меня от себя и, обхватив двумя руками, жал к своему телу, я балдела от его крепости.
— А ты, Лена, тёплая, как печка. Пожалуй, погреюсь ещё немного.
Он шутил, ухмыляясь, и мне нравилось. Я знала, что на самом деле Глазунову просто хотелось обнимать меня, но он не привык к отношениям, поэтому делал вид, что отогревается. Оправдывал своё влечение и слабость ко мне.
— Твои волосы густые и пышные, — хрипло шептал, зарывшись носом в макушку, — они словно тёплая шапка. Тебе повезло, Елена, не замерзнешь зимой. И пахнут вкусно. Мечта, а не грива.
Конечно же, он снова острил. Но в тот момент я расцвела, словно дурочка, и даже щёки зарделись алым цветом. Столько раз мужчины говорили мне комплименты, и я никогда особо не реагировала, а в те секунды каждое слово ловила, как в детстве, хватая сачком ярких бабочек. И я становилась по-женски слабой и таяла, заглядывая в его карие глаза. Мне было не так уж и важно, что он говорил. Исключительно волшебное ощущение.
— А курносый нос у тебя, Елена, видимо, от двоюродного брата.
Повернувшись к нему, я тут же врезала Алексу под дых локтем. А он рассмеялся. Понимала, что поддразнивает. И сама обиделась не по-настоящему, в общем-то, понарошку. С ним эта игра была весёлой и интересной. Несмотря на его видимую властность.
И в тот миг я обернулась к нему, искусственно насупившись, а он укусил меня за самый кончик носа и тут же припал к губам горячим, страстным поцелуем. И я моментом сошла с ума от переизбытка счастья.
А он обнимал крепче.
— Расскажи мне ещё про кошек.
— Почему именно про кошек? — В ту секунду я забыла шутку про нос и, откинувшись на сильное мужское плечо, разомлела от восторга.
Алексу нравилось меня трогать, и он потянул меня за руку. Мы сели на лавку. Он забросил руку на деревянную спинку. А потом и вовсе перетянул меня на свои колени. Я ощущала себя победительницей, достигшей цели, мне казалось, его чувство ко мне с каждым прикосновением только крепло. Его влекли препятствия, Алексу нравилась таинственная обстановка наших свиданий, соединённых с постоянной опасностью. Я всё это угадывала в его поведении.
— Можешь про собак, мне нравится, когда ты умничаешь про животных, о которых узнала от дяди.
— Нет, я не люблю собак, Саш. Собачники обожают противопоставлять своих любимых питомцев кошкам. Мол, по сравнению с собаками, кошечки прожжённые эгоисты, и от человека им надо только пожрать.
Алекс расхохотался, начав гладить мои ноги.
— Просто кошкам наплевать на клумбу и цветы в горшке на подоконнике. Для них это забава, они любят раскопать, погрызть, раскидать.
Алексу было хорошо со мной. Я читала это сердцем.
— Если они такие плохие, то как тогда трактовать привычку домашних кошек приносить своим хозяевам подарки? Обезглавленных мышек, например.
Он слушал и вжимал пальцы в мои бёдра. Прикрыв глаза, наслаждался моментом, и этот миг навсегда отпечатался в моём сердце.
— Кошки просто умеют скрывать свои чувства. — Куснул Алекс мой подбородок и до боли сжал задницу.
Наверное, в тот момент он говорил о себе. А мне просто нравилось быть с ним.
Но скрыться от реальности не получается. Я слышу голоса убийц в нашей комнате. Меня трясёт, я обливаюсь потом, сердце лупит как мотор, пошедший вразнос. Вдруг пронесет? Что, если не заметят? Уйдут, и я успею позвонить Антону?
Но спустя мгновение кто-то хватает меня за ноги и грубо тянет из-под кровати. Я пытаюсь орать и сопротивляться, но в итоге только раздираю руки и ломаю ногти, оставляя царапины на полу.
***
— Просыпайся, шлюха!
Очнувшись, вздрагиваю. Осознав, что я в подвале и мне что-то льётся на лицо. Стряхиваю воду, закашлявшись. В помещении, где я оказалась, холодно и темно, только тускло светят под низким потолком забранные в сетки слабенькие жёлтые лампочки. Я лежу на голом бетонном полу в одних трусах и майке. Передо мной на старой деревянной табуретке сидит Попов и поливает меня из ржавого чайника.
Испугавшись, отползаю в угол комнаты. Противно и страшно. Попов успевает пнуть меня тяжелым ботинком вдогонку. Ногу режет ноющей болью. На коже появляется крупная ссадина. Так сильно любил, что теперь так же сильно ненавидит.
— Хотел посцать на тебя, Леночка, когда ты очнешься. Это было бы театрально и красиво, но простата, сука, подвела. Вечно с ней так. Когда не надо — сцышься без устали, как сволочь, а когда надо, так и капли не выдавить.
Он встает со стула, делает шаг ко мне. А я, несмотря на грязный ледяной пол, отползаю. Лишь бы только подальше от него.
— Алекс, — непроизвольно шепчу я.
Попов недобро ржёт.
— Ах этот! Он тебя уже забыл.
Наклоняется и плюет мне на бедро. Отираюсь. К горлу подкатывает тошнотворный комок.
— Испортил мне девку и с другой уже развлекается.
Сердце превращается в камень. Не бьётся и даже не дёргается. Попов роется в карманах, выуживает дорогой телефон и начинает быстро листать фотографии… На которых виден гостиничный номер, почти такой же, как был у нас в «Надежде». А по номеру ходит голая Инна, на следующей фотографии обнажённый Алекс. Затем он лежит на кровати. Дальше на нём сверху сидит Инна. Фотография размазана, явно модели двигаются. Мир плывёт перед глазами, теряется реальность. Едва удерживаю очередной подкатывающий комок тошноты.Спрятав телефон в карман, Попов возвращается на свой табурет.
— Тупая ты, девка, Ленка. Он тебя продал за секретики о сеструхе. Я ему то, как трагически она погибла, а он мне — тебя. Кстати, к тому, как она сдохла, я отношения не имею. Это Серёга всё, Мыльников, тот ещё извращенец.
Не понимаю, о чём он говорит. Не верю и… И верю одновременно. Алекс не благородный принц из сказки. Он мудак. Меня колотит настолько сильный озноб, что зуб на зуб не попадает. Я жму колени к груди, пытаясь прикрыть как можно больше тела. Но всё равно сижу практически голая на сыром грязном полу.
— Не верю.
— Так ты подумай: на хера ты ему, Леночка? Куриными своими поразмысли. Вот ты ему свою плевку отдала? И что? Отдала! И всё! Толку с тебя? Обычная девка, — зевнув. — Ох, Ленка-Ленка, я же тебя хотел своей принцессой сделать. На трон посадить. Ты ж мне, бл*дь, чем-то понравилась.
Попов злится и с размаху запускает в меня чайником. Тот летит через комнату, и в последний момент мне удаётся увернуться. Он со звоном падает на пол.
— Я, кстати, у тебя дома был. Копала под меня, что ли, не пойму? Сука, как же злит. Пригрел кобру тупую. Не думал, что у такой мозги есть. Чёт иначе тебя себе представлял. Думал, для красоты и постели. А тут бац… Много интересного нашёл. Сука, — повторяется, снова резко встаёт со стула, хватает меня за волосы и начинает возить по полу.
От резкой боли из глаз текут слёзы, а затем сыплются искры. Накрывает безысходностью. Мне конец. Жизнь кончена. Я либо выйду отсюда инвалидом, либо останусь в этом подвале навечно.
— Ты что думала, что ты, блдь, такая крутая и мужиков можешь обмануть? Тпшка! Да если бы не хер знает откуда взявшаяся к тебе симпатия, мои ребята уже играли бы твоей башкой в футбол на заднем дворе, так сильно я на тебя зол. Так что цени, Леночка.
Снова толкает, и я больно ударяюсь о стену спиной. После обречённости накрывает лавиной боли. Почему-то в голову приходит предательство Алекса. Он ведь ушёл из комнаты. Оставил меня одну. Как тогда, в первый раз, когда я привязала себя сама. И фото. Там точно он. Я же знаю его тело. Это Алекс. И медсестра его заинтересовала. А я… А я всё себе напридумывала, потому что влюбилась.
И это не индийское кино, у Глазунова нет брата близнеца, и он мечтал узнать о сестре. Что, если Попов действительно рассказал ему всё, что знал, тогда… Мог он ради этого?
Мог, конечно мог. Он годами стремился к этому. Он ко мне полез ради правды и мести. Вот у него всё и выгорело. И меня получил. И о сестре теперь в курсе. Волк-одиночка в стае жить не может.
Мозг и тело устают до такой степени, что меня парализует ужасом.
— Ну ладно. — Попов наклоняется надо мной, приблизившись. — Для начала просто трахну. Неприятно, конечно, после этого пиздюка, — переходит на громкий крик. — Не так я мечтал! — бесится. — Хотел тебя комфортно, с цветами и брильянтами, а не в подвале! Но как уж есть, Леночка! Сама это выбрала!
А затем начинает расстёгивать штаны.
— Не надо, пожалуйста, не надо… — Леденею от предстоящего кошмара, даже сопротивляться не могу.
— Не сцы, тебе понравится. Во вкус войдешь. Вначале я, потом мои ребята. Хочешь, кольнём тебе что-нибудь для храбрости? — Расстегивает он штаны.
***
— Нет, я так не могу. — Встаёт с пола Попов и натягивает штаны. — Страшная, грязная, воняешь мочой. Ты же тут больше суток без сознания провалялась. Переборщил мой лекарь с уколами. В порядок себя приведёшь, потом поговорим.
— Может, ты просто вообще уже не можешь? — испытывая облегчение, кошусь на него с ненавистью, трясущимися руками натягиваю трусики.
К моему счастью, у Попова тупо не встал. Отползаю от него подальше и за свои слова получаю звонкую оплеуху. Жмурюсь от боли и унижения.
Щека тотчас загорается огнём, но я рада, что хотя бы не надо больше терпеть его противные прикосновения. Он отходит к двери, поправляя на себе спортивный костюм, натягивая резинку от треников повыше на пузе.
— Идём, вымоешься, надушишься, нарядишься, накрасишься и тогда обслужишь меня по полной.
— Лучше просто убей меня, — ляпаю неосторожно, от отчаяния.
Попов снова замахивается и ржёт оттого, что я дёргаюсь.
— Ну нет. Завершу начатое, потом, конечно, сдохнешь. Но вначале развлекусь как следует. Ждал-то сколько, упарился просто.
Открывает ключом дверь и толкает меня в коридор. Пошатываясь, иду по сырому земляному полу.
Говнюк с силой тянет меня за запястье, периодически дёргая за руку. От вертикального положения кружится голова.
Мы поднимаемся по облупившимся ступеням и оказываемся в каком-то доме. На первом этаже, значит, до этого были в подвале. Этот придурок притащил меня в какой-то частный дом. Большой, судя по всему, в несколько этажей. Из дверей напротив выходят охранники Попова, усмехнувшись, оценивают мой потрёпанный внешний вид.
Но мне всё равно. Я испытываю головокружение, головную боль в висках и слышу, как ненормально бьётся сердце. Кажется, тахикардия.
— Сёма, Гена, будете девку охранять. И Ивановну позовите, пусть будет в комнате с ней, проследит, чтобы помылась.
Мужики ржут и открыто обсуждают моё тело. А Попову отчего-то это не нравится.
— Рты закрыли. Пока приказа не было, отвечаете за мою цацку бошками. Лапы не распускать, и уберите с рож эти сальные ухмылки, не по вашу долю игрушка.
Ревнует, что ли? Господи, тогда на хрена раздел до трусов и на всеобщее обозрение выставил? Ещё и лифчик куда-то делся. С моим размером только в майке на бретельках и разгуливать. Впрочем, по фигу. Скорей бы куда-то подальше от них. Куда угодно. Может, в ванной я смогу утопиться.
— Давай. — Подталкивает к лестнице Попов и мерзко бьёт меня по заднице. — Жду через час в своей спальне. И намажься. У Ивановны тени, помаду возьми. Чё вам там бабам нужно.
Кивнув, разворачиваюсь, испытывая дикую слабость во всём теле. Что эти суки вкололи мне?
— Я есть хочу, — хриплю, почти согнувшись, напоминает о себе сжавшийся в комок желудок.
У меня явно очень низкое давление. Ко всему прочему ещё и уши закладывает.
— Гена, — окликает охранника Попов, — отведёшь её наверх, потом за едой сходишь, — приказывает, отвлёкшись на телефонный звонок.
Уходит поговорить в другую комнату, скрывшись из виду.
— Больше делать мне нечего. Туда-сюда шататься.
— Отлить пойду, — объявляет Генин товарищ Сёма, — уж как-нибудь справишься с грязной девкой.
— Я бы справился, да Попов вонять будет. — Щиплет меня за задницу незнакомая рука, и от отвращения я едва не валюсь на пол.
Ненавижу их всех. Чтоб они все сдохли!
— Могла бы в золоте купаться. — Толкает меня в спину. — Пошла вон, — указывает, — на кухню. Хлеба отрежу. Так уж и быть! Помни, Ленка, мою доброту.
Бреду в указанном направлении, поворачиваю направо и в арку. В помещении кухни светло и пахнет едой. Гена снова толкает меня. Я хочу ответить, но сдерживаюсь. Силы неравны. Он подходит к хлебнице, достаёт нож и, откромсав ломоть, отвлекается на вернувшегося из сортира Сёму, оба выходят из кухни. Дебилы.
— Стой и не дыши, пожри вон и пойдём. — Возвращается на минуту и снова уходит.
Я начинаю жевать, сжимая хлеб грязными руками, как голодная бродячая собака. Он кажется мне самым вкусным из того, что я когда-либо пробовала.
И в этот момент на кухне раздается стук и открывается дверь, ведущая на веранду. На пороге застывает девушка. Рядом с ней фляга. Похожие я когда-то очень давно видела у дяди на пасеке.
Её глаза расширяются от ужаса. Ещё бы. Представляю, что она подумала. Посреди кухни грязная, полуголая девица с синяками и ссадинами. Просто оживший кадр фильма «Мученицы».
— Помоги мне.
— Мы просто мёд привезли, хозяина позовите.
— Пожалуйста, дай мне позвонить.
Мы с молодой женщиной смотрим друг другу в глаза. В моих застыли ужас и паника. Я даже боюсь обернуться на дверь, где может быть тот мерзкий Гена.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Мельникова Надежда Сергеевна "Хомяк_story"