На седьмом месяце их брака она заметила, что её муж по ночам стал вставать с кровати.
Она спала чутко, так что он каждый раз её будил, хотя и пытался делать это как можно тише. Сначала это казалось проявлением заботы — что-то, что сделал бы любой хороший муж. Она спокойно засыпала снова. Но однажды ночью — не смогла.
Её глаза без сна следили за цифрами на светящемся в темноте будильнике. 3:00. 3:15. 3:30. 3:45. 4:00. 4:30. Первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь верхнюю часть штор, когда её муж, наконец, вернулся в кровать.
У них никогда не было проблем с общением, и она беспокоилась за него, представляя, что он всё это время мучился в ванной. За завтраком она спросила, чем он был занят.
Его глаза метнулись в сторону — стыд и удивление. Он явно думал, что не разбудил её.
— О чём ты, милая? Я был в ванной минут пятнадцать… — сказал он. Он плохо врал.
Но в том-то и дело. Он плохо врал. Она знала, что раньше он никогда не лгал ей. Не желая ссориться и надеясь на лучшее, она оставила это. В конце концов, она не могла быть на сто процентов уверена, что не задремала и снова проснулась позже. Не могла с точностью сказать, что он не вставал дважды, а её уставший мозг не заполнил пробелы воображаемым.
Она просто хотела, чтобы всё было нормально.
Через неделю это повторилось.
На этот раз — всего час, но она пристально следила за часами, убеждаясь, что не пропускает ни минуты. Это ощущалось как вечность. Но теперь она была уверена, что он отсутствовал целый час.
За завтраком она попыталась подвести к разговору, не говоря прямо. Если это что-то болезненное, она не хотела ставить его в неловкое положение. Но тревога росла. А что, если это нечто опасное, а не просто стыдное?
Снова — полное отрицание.
Его отказ, его нежелание объясниться, всё это только усиливало тревогу. Почему он не мог просто сказать правду, даже если не хотел пока раскрывать детали?
Она решила поймать его с поличным.
В ту ночь она лишь притворялась спящей. Она знала, что он делает это каждую ночь, и спать всё равно уже не могла, не зная правды. Примерно в 3:00 — в его обычное время — он встал с кровати. Медленно, осторожно, её муж выскользнул из спальни. Когда она убедилась, что он вышел, она так же медленно, бесшумно, встала, чтобы последовать за ним.
Она услышала, как тихо скрипнули ступени под ним. Он двигался осторожно, но не настолько, чтобы не выдать себя скрипом старого дерева. Она осталась на верхней площадке лестницы и наблюдала вниз — оттуда был обзор на кухню.
Муж не включил свет. Глаза её ещё привыкали к темноте, но она видела, как он подошёл к холодильнику. Осторожно, сидя, чтобы распределить вес и не скрипеть, она начала сползать по ступеням.
Когда она добралась до середины лестницы, он открыл дверцу холодильника, и его осветил резкий свет.
Его череп был открыт, как цветок. А на месте мозга — блестящее, извивающееся насекомо-червь, отвратительное существо из слизи и хитина. Он взял бутылку молока, и его руки судорожно открыли крышку. Муж поднёс бутылку к голове существа, и оно прильнуло к горлышку ртом, похожим на пасть миноги. Насекомо-червь поднял бутылку, руки её мужа безжизненно повисли по бокам, и начал пить.
Муж спал в нижнем белье, и когда её глаза привыкли к свету, она увидела: под его кожей на спине двигались щупальца, будто вместо позвоночника у него гигантская сороконожка, ноги которой извивались в экстазе, пока существо жадно поглощало молоко. А лепестки черепа — его раскрывшееся лицо — безжизненно смотрели назад, на неё. Она не знала, тошнить ей или кричать, и просто всхлипнула, всасывая воздух.
Он услышал её.
В шоке существо отпустило горлышко бутылки, и та упала, расплёскивая молоко по всей кухне. Червь закричал тонким, влажным визгом, и лепестки черепа начали сходиться обратно, натягиваясь на сухожилиях. Его лицо снова стало лицом — искажённым от страха.
— Милая, солнышко, всё хорошо! — закричал он.
Она закричала в ответ.
— Милая! Пожалуйста, всё хорошо! Я всё объясню! Я клянусь, я не причиню тебе вреда! — умолял он, медленно приближаясь.
Слёзы лились по её лицу, сопли текли из носа, она смотрела на него в полном ужасе.
— Кто ты?
Он посмотрел на неё с грустными, чуть съехавшими глазами.
— Я — Джон.