Это началось с одного невинного, почти смешного высказывания моего трёхлетнего сына. Он сидел на полу, возился с игрушками, когда вдруг поднял голову и сказал:
Мне нравится мой новый папа. Он добрый.
В смысле, новый? — удивилась я.
Он пожал плечами. — Ну, прошлый был злой. Он ударил меня… в спину. И я умер.
Он сказал это просто, без тени страха. Как будто рассказывал о прогулке или мультике. Я стояла с тарелкой в руках и ощущала, как по коже побежал холод.
А теперь всё хорошо. Этот папа не будет меня бить.
С того дня я начала слышать истории от других родителей. Сначала — случайно, вскользь. Потом — с затаённым страхом, с тем особым напряжением в голосе, которое появляется, когда человек говорит о вещах, которые лучше бы не существовали.
Одна женщина рассказала, как её четырёхлетняя дочь вдруг бросилась на колени в магазине, зарыдала и закричала, уставившись на незнакомого мужчину.
Это он! Он забрал меня у моей мамы… тогда, давно. Он спрятал меня под полом. Я долго спала. Очень долго.
Женщина вывела девочку из магазина в полном смятении. Ребёнок до вечера отказывался сидеть в кресле, умолял спрятать его «под панелью», чтобы «он» не нашёл. Но никто не знал, кто этот человек и почему девочка узнала его.
Другой родитель делился пугающим диалогом в ванной, когда они с женой учили двухлетнюю дочь мыться:
Я умерла тогда, — сказала малышка, намыливая руки. — Они ворвались, пытались взять меня. Но я убежала. Потом... уснула. И вот я тут.
Сказано было с такой обыденностью, как будто речь шла об обычной игре. Но родители не смогли уснуть в ту ночь.
Их много. Этих историй. И каждый раз в них звучит нечто общее — словно за детскими словами кроется память, которую не должно было быть.
У меня была сестра, — говорит пятилетний мальчик. — Она осталась там. С мамой. Когда машина загорелась.
Или:
До того как родиться, я смотрел на вас. Ты стояла в ряду, и я выбрал тебя. Потому что у тебя были добрые глаза.
Некоторые дети знали слишком много. Один четырёхлетний мальчик мог назвать все модели самолётов Второй мировой войны, знал, какие двигатели у них стояли и в каких битвах они участвовали.
Я был лётчиком. Я сидел в воронке, когда прилетела бомба.
Он говорил об этом спокойно, но глаза у него были взрослые. Потрясающе взрослые. Как будто он уже многое понял, что другим — только предстоит.
Порой истории приобретали по-настоящему пугающий характер.
Маленькая девочка в возрасте двух лет часами сидела с чёрно-белой фотографией женщины, гладя её по лицу.
Я скучаю по тебе, Харви.
Так звали покойную прабабушку. Девочка не могла её знать. Никто из живущих тогда уже не говорил о Харви. Но она говорила её словами. Повторяла старые выражения, привычки, рассказывала, как Харви любила чай с корицей и держала мыло в тряпичном мешочке. Никто этого не знал, кроме старшего поколения.
Иногда истории были слишком страшными, чтобы просто отмахнуться.
Меня убил провод, — говорил один ребёнок. — Он обвился вокруг шеи. И всё.
Родители испугались. Начали убирать провода, прятать всё опасное. Ребёнок перестал говорить об этом, но долгое время его охватывала паника при виде даже зарядного шнура.
А другая девочка паниковала при виде клеевого пистолета, хотя до этого не видела ничего похожего. Родители утверждали: она не могла знать, что это. Но, как только кто-то доставал инструмент, ребёнок начинал рыдать и забивался в угол.
Был мальчик, который любил смотреть на старые дома. Он подходил к одному из них и вдруг сказал:
Здесь меня закрыли. Сказали — больше не выйдешь. А я так хотел к маме.
Он сжал кулачки и заплакал.
Она ждала меня на улице, а я… я не мог к ней выбраться.
Самое странное, что эти дети, взрослея, забывают. К шести–семи годам память о прошлых жизнях тускнеет. Их становится не отличить от других — разве что в глазах ещё долго будет сидеть что-то слишком взрослое.
Некоторые семьи обращались к психологам. Те разводили руками: «Это может быть фантазия… Но и сны порой передают что-то большее, чем вы думаете».
Один специалист признался:
Такие случаи — не редкость. Дети рассказывают вещи, которые они не могли знать. Факты, которые потом подтверждаются.
Я собрала эти истории не из книг и не с форумов. Это — то, что рассказали мне. Лично. Люди, которым я верю. Родители, которые не искали мистики. Но она нашла их сама.
Что это? Осколки чужих жизней, передающиеся в памяти? Психическая защита от неизвестного? Или мы — просто часть куда большей картины, которую не способны осознать?
Они называют это фантазией.
Но, когда ребёнок смотрит на тебя и говорит:
Я уже был здесь...
Ты начинаешь верить, что он говорит правду.