Глава первая.
Село, подмосковная глубинка, словно застывшая в девяностых. Утро начиналось одинаково — треск петухов, аромат дыма из печек, лай собак и редкие звуки стареньких "Жигулей" или "Нив". Семья Лариных жила здесь с рождения: небольшой, но аккуратный дом с выкрашенными синим ставнями, палисадник с пионами, старая яблоня под окном. Жили как все: не бедно, но и не в роскоши.
Мария вставала на рассвете — первым делом топила печь, варила кашу детям и разогревала чайник на плите. Григорий работал водителем у местного бизнесмена, уезжал рано и возвращался поздно. Был грубоват, молчалив, но дело знал. Детей любил, но по-своему — сурово и сдержанно.
Саша — спокойный мальчик, всегда в книгах или за велосипедом, а Таня — его полная противоположность. Болтушка, вечно с куклой или рисует картины на стенах в прихожей. Мария смеялась:
— Дочь, ты как солнышко в нашем доме.
Но однажды солнце померкло.
Сначала Мария заметила, что Таня часто жалуется на усталость.
— Мам, ножки болят… — девочка сникала, опускаясь прямо на пол, едва вернувшись из школы.
— Может, обувь жмёт? — предполагал Григорий, не отрываясь от телевизора.
— Да нет, она совсем как ватная стала… — Мария тронула лоб дочери — сухой, но какой-то... горячий.
Потом появились отеки. Под глазами, на ручках. Она начала плакать по ночам. Стала бледной, словно из нее выкачали краски. Врач в районной поликлинике лишь нахмурился:
— Немедленно в город. Это серьезно.
Мария поехала одна. Весь путь до областной больницы она держала Таню за руку и молилась. Лишь бы это был какой-то сбой, усталость, переутомление. Но врачи не оставили надежд.
— У вашей дочери тяжелая форма нефропатии. Почки практически не работают. Понадобится дорогостоящее лечение, возможно, трансплантация. —
Молодой врач говорил ровным голосом, но глаза у него были сочувственные.
— Сколько? — прошептала Мария, едва держась на ногах.
— Счёт на первом этапе уже под сто тысяч рублей. Потом — больше.
Мария чуть не упала в обморок. Она сидела в коридоре, держа лицо в ладонях, пока Таню клали в палату. Все вокруг плыло, как в тумане.
Первые дни Григорий держался. Приезжал, привозил Сашу.
— Потянем, прорвёмся, — глухо говорил он, сжимая губы. — Может, кредиты какие возьмем.
— Гриша… что делать..? Как нам спасти ее? — Мария с трудом сдерживала слёзы.
Но через две недели он изменился. Становился раздражительным, молчал, избегал разговоров о деньгах. В какой-то день просто не приехал. Потом стал всё чаще пропадать у "друга", в городке.
Мария пыталась не думать об этом. Главное — Таня.
Но однажды вечером он пришёл и заявил:
— Маша… Мне тяжело это говорить, но я не могу больше так. Я ухожу.
— Что?! — она поднялась с кресла, не веря ушам.
— Ты же видишь… Это всё — безысходность. Она… — он запнулся. — Она всё равно не поправится. А ты теперь живешь только больницей. Я не хочу в этом вариться.
— Григорий, это твоя дочь! — крикнула она. — Твоя дочь!
— Я больше не могу. Я… Я подаю на развод. И хочу забрать Сашу. Ему нужна нормальная жизнь, а не эта больничная атмосфера. Он же мальчик, не должен вырасти в этом аду.
У Марии в глазах потемнело. Она вцепилась в стену, чтобы не упасть.
— А Таня? — прошептала она. — Ты просто оставишь её мне? Как… как вещь?
— Ну ты ведь справишься. Ты сильная. Это будет честно — ты с ней, я с Сашей. Обоим будет легче.
— Нет! — выкрикнула Мария. — Не позволю! Не отдам тебе сына. Не дам разделить детей, будто они мебель! Ты просто хочешь сбежать!
— Это не побег. Это здравый смысл. Я мужчина, мне проще будет тянуть Сашу. А ты… ты с ней.
Она подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза:
— Запомни, Григорий. Я мать. Я детей на части не рву. Саша останется со мной. И Таня тоже. Ты хочешь уйти — иди. Но забрать у меня моего сына ты не сможешь. Пока я жива.
Он молча отвернулся и хлопнул дверью.
А Мария села на пол, прислонилась спиной к стене и заплакала навзрыд. Тихо, сдержанно, чтобы не услышала Таня.
Ночь она не спала. А утром подошла к кровати дочери, поправила одеяло и тихо прошептала:
— Мы справимся, солнышко. Я тебя никому не отдам. И братика тебе не отдам. Мы вместе.
Таня в полудреме открыла глаза и слабо улыбнулась.
— Мам… а ты не уйдешь?
— Никогда, доченька. Никогда.
Глава вторая.
Мария никогда раньше не была в городе одна. Без Гриши, без поддержки, с дрожащими пальцами и озябшими мыслями. Но теперь всё изменилось. Она больше не жена. Она — мать. Одна против мира.
В больничной палате Таня спала. Кожа стала ещё бледнее, словно нарисованная акварелью. Под глазами — тени. Аппарат капельницы тихо тикал, как счётчик, отмеряя секунды её детства.
Мария стояла у окна, сжимая в руке старый сотовый. Он уже не звонил. Ни разу. Даже чтобы узнать, как Таня. Ни он, ни его мать, ни кто из их «рода». Будто девочка исчезла для них. Оставшаяся обуза.
Саша жил у бабушки по маминой линии — временно, как они договорились. Каждый вечер Мария звонила сыну.
— Мам, ты кушала? — спрашивал он. — А Таня как?
— Потихоньку, мой хороший. Но мы боремся. Мы ведь не сдадимся, правда?
— Никогда, — твёрдо отвечал мальчик.
На следующий день Мария пошла в кабинет заведующего отделением.
— Простите, — она говорила тихо, но в голосе дрожала сталь. — Мне нужно понять, что делать дальше. Что конкретно. Где искать средства? Какие анализы, какие шаги?
— Понимаю, — мужчина снял очки и устало потер глаза. — Таких, как вы, много. Вы не одна, Мария. Но каждый случай — особенный. У Тани пока стабильная форма, но без диализа — не выжить. А потом, возможно, трансплантация. Но квоты… они редкие, потом очереди…
— А если платно? — Мария почти не моргала.
— Тогда счёт перевалит за миллион. Не сразу, но по этапам. И это только в России. За границей — ещё дороже.
Мария кивнула. В голове — пустота. Миллион. Миллион — это как Марс. Невозможно.
Вечером, вернувшись в палату, она села рядом с Таниным ложем, достала блокнот.
— Мам, ты рисуешь? — спросила девочка.
— Пишу.
— Что?
— Список людей, которым я напишу. Письма. Посты. Всем. Я буду стучаться в каждую дверь, Таня. Услышат. Хоть кто-нибудь.
Так начались её бессонные ночи. Через телефон, через блокнот, она писала в благотворительные фонды, в соцсети, в местную администрацию.
"Здравствуйте, меня зовут Мария Ларина. У моей дочери тяжелое заболевание почек. Нам нужно собрать средства на лечение. Я одна. Помогите спасти мою Таню…"
Первые дни — тишина. Потом — пару лайков. Один репост. Потом — сообщение от незнакомой женщины:
"Мария, я из Тулы. Мой сын тоже был на диализе. Мы собрали через соцсети. Не сдавайтесь. Я помогу вам с оформлением заявки в фонд 'Живи ради жизни'."
У Марии потекли слёзы. От неожиданности. Оттого, что кто-то услышал.
— Танюш, нас услышали. Слышишь? Мир всё-таки не такой глухой.
Но не всё было светлым. Когда Мария пришла за справками в местную администрацию, секретарь даже не подняла глаз:
— Справка будет через неделю. Сами понимаете, бюджет, очередь...
— А моя дочь может не прожить и недели! — сорвалось у Марии.
— Не нужно на меня кричать. Следующий.
Она вышла на улицу и выругалась впервые в жизни. От бессилия. От злости.
Прошла неделя. Григорий позвонил.
— Я оформил развод.
— Без моего согласия?
— Через суд. И подал на установление места жительства сына со мной.
— Ты не сможешь… — голос её сорвался.
— Посмотрим. Я уже с адвокатом говорил. У тебя нет стабильного дохода. Живешь в больнице. А я — работаю. Я обеспечу ему условия.
— Это не забота! Это месть! Ты не хочешь помогать дочери — и решил забрать сына, чтобы отомстить!
— Я хочу, чтобы он вырос нормальным человеком. А не в палатах с капельницами.
Она сжала трубку:
— Тогда готовься к бою, Григорий. Я мать. И не дам порвать мою семью, как тряпку.
Мария продолжала писать. Начали поступать переводы — по 500, по 300 рублей. Иногда — по тысяче. Люди писали:
"У самой трое детей. Пусть поправляется".
"Немного, но от сердца".
"Держитесь".
Она плакала. Каждую ночь — в туалете больницы, чтобы Таня не видела. Но каждое утро снова вставала и боролась.
Скоро должен был быть суд. И она не собиралась проигрывать.
Глава третья.
Зал районного суда был серым, холодным и будто специально созданным для разрушения жизней. Стены в жёлтом пластике, прокуренные коридоры, судья с лицом, уставшим от людского горя. Мария держала в руках вытертую тетрадку с выписками, характеристикой от школы, распечатанными скриншотами переписок, где она просила помощи. Всё, что у неё было — правда и любовь к своим детям.
На скамье напротив сидел Григорий. С аккуратным адвокатом, с рубашкой, отутюженной, как никогда раньше. Он избегал её взгляда. Лишь изредка посматривал на часы.
— Дело рассматривается по иску Ларина Григория Сергеевича о передаче места жительства несовершеннолетнего ребёнка Ларина Александра, одиннадцати лет, от матери, Лариной Марии Андреевны, к отцу, — начала судья сухим голосом.
— Григорий Сергеевич утверждает, что мать ребёнка на данный момент проживает в больнице, не имеет постоянного дохода и не может обеспечить стабильную обстановку для мальчика, — добавил адвокат. — Отец — трудоустроен, имеет жильё, готов взять на себя заботу о сыне.
— Я… — Мария встала. — Я одна, да. У меня дочь в реанимации. Но ... Я не отказалась ни от кого. Я — мать. Я борюсь за жизнь моего ребёнка. И я боролась бы за Сашу так же. Не разрывайте мою семью!
— Госпожа Ларина, присядьте, — строго сказала судья. — Эмоции понятны, но давайте соблюдать порядок.
Решение вынесли через два часа.
"Место проживания несовершеннолетнего определить с отцом — Лариным Григорием Сергеевичем."
Мария онемела. Казалось, земля ушла из-под ног. В ушах стоял звон, слова судьи — как будто сквозь толщу воды.
На выходе из зала суда Мария не шла — она будто плыла в пустоте, где каждое слово, каждое движение казались чужими, далёкими.
Решение судьи повторялось в её голове, словно набат:
"Место проживания ребёнка определить с отцом."
Саша — её Саша — теперь официально был отнят у неё. Не исчез, не сбежал. Его просто забрали. Бумагой. Решением. Подчёркнутым штампом. И самое страшное — он сам смотрел на неё тогда... неуверенно, испуганно, будто хотел что-то сказать — но промолчал.
— Это не конец… — прошептала она, вцепившись в подлокотник скамьи в коридоре. — Я ещё верну тебя, мой мальчик. Я тебя не отдам. Никому.
Вечером, в больничной палате, Таня лежала с закрытыми глазами, осунувшаяся, маленькая, как птенчик.
— Мам, — еле слышно прошептала она. — Ты сегодня грустная…
Мария улыбнулась через слёзы, погладила её по волосам:
— Просто устала, родная. Но я с тобой. Я всегда с тобой.
На следующий день в отделение зашёл человек в белом халате — высокий, крепкий, с мягкими, внимательными глазами.
— Добрый день, — он представился. — Доктор Лебедев Максим Андреевич. Я из Казахстана. Приехал по обмену опытом. Мы с вашим врачом обсуждали сложные случаи… и он упомянул Татьяну.
Мария сразу напряглась.
— Что… что с ней?
— Я посмотрел историю болезни. Девочка сильная. И если действовать быстро — шанс есть. У нас в Алматы есть центр трансплантологии. Современное оборудование, хорошие хирурги. И у нас такие операции делают по государственной программе — можно оформить помощь через фонд, я помогу. Главное — не терять времени.
У Марии перехватило дыхание.
— Вы… серьёзно? Это возможно?..
— Возможно. Но потребуется собрать ещё часть средств на транспортировку и первые анализы. Я помогу с документами и переведу вас на врача, который сможет вас принять без очереди.
Она села. Руки дрожали.
— Почему вы… помогаете?
— Потому что однажды меня тоже спасли. И потому что вы не сдались. Это видно.
Мария впервые за долгое время расплакалась не от боли, а от надежды.
Сбор оставшихся средств пошёл быстрее. Максим подключил коллег, фонды, даже знакомых блогеров. Люди откликались.
— Вы не одна, Мария, — говорил он. — Иногда, чтобы чудо случилось, надо просто не отпускать руки.
Через две недели Мария с Таней отправились в дорогу. Путь был долгим — сначала поезд до Оренбурга, потом машина через границу. Максим сопровождал их лично.
— Всё будет хорошо, — уверенно говорил он. — Мы всё успеем.
Но на границе случилось то, чего никто не ожидал.
Таня вдруг резко побледнела, начала задыхаться.
— Мама… больно… живот…
— Остановите машину! — крикнула Мария. — Что с ней?!
Максим тут же приложил руку к шее девочки, проверил пульс.
— У неё началась острая фаза. Возможно, внутреннее кровотечение. Мы не можем ехать дальше. Нужно в ближайшую больницу. Срочно.
— Нет… — прошептала Мария, прижимая дочь к себе. — Нет, нет, не сейчас… Мы почти доехали…
— Спокойно, Мария. Я рядом. Я всё сделаю. Мы не дадим ей уйти. Ни за что.
Он взял девочку на руки и побежал в сторону пограничной медчасти, как будто сам был её отцом.
И в этот момент Мария поняла: пока она дышит — она будет бороться. За Таню. За Сашу. За себя. Даже если весь мир будет против. Потому что она — мать. А матери не сдаются.
Глава четвёртая.
Больница в приграничном городке выглядела больше как ветхий советский амбулаторий: облупленные стены, тёмный коридор, запах карболки и влажной штукатурки. Но в тот момент Марии было всё равно. Она влетела внутрь, прижимая на руках безвольную Таню, а за ней — Максим с рюкзаком и документами.
— Помогите! Она не дышит нормально! Пожалуйста! — голос её срывался, становился хриплым, будто тонул в собственных слезах.
Врачи среагировали мгновенно. Максим что-то быстро объяснял дежурной, используя медицинские термины, которых Мария не понимала — только ловила слова: гемолиз, резкий отёк, угроза гипертонического криза. И всё, что она видела потом — это как её дочь уносили по коридору в сторону процедурной, как захлопнулась дверь... и наступила пустота.
Мария стояла в углу, прислонясь к стене. В глазах — темно. Ноги тряслись. Сердце стучало, как кузнечный молот.
— Максим Андреевич, — прошептала она. — Она выживет?
Максим держал её за плечи:
— Она справится. Таня — боец. И вы — тоже. Вы не рухнули тогда. Не рухнете и сейчас.
Сутки в палате были адом. Мария сидела, не моргая, наблюдая за капельницей, считая каждый кап… кап… кап… как удары сердца. Максим бегал между палатой и кабинетом врача, договаривался, привозил лекарства, сам ставил уколы, разговаривал с Таней, гладила её по волосам, когда у Марии начинал трястись подбородок. Он был как стена, как броня, как тот, кого не звал, но кто пришёл именно тогда, когда она перестала верить, что кто-то может остаться рядом не ради выгоды.
Через день Таня пришла в себя.
— Мам…? — прошептала.
— Ты со мной, солнышко. Ты жива. Мы почти доехали, милая… осталось чуть-чуть.
Когда они наконец приехали в Алматы, Мария с трудом верила, что действительно добралась. Город встречал их вечерним светом, шумом машин, чистыми улицами и каким-то особым воздухом — сладковатым, свежим, будто здесь можно начать всё с начала.
— Завтра операция. Я уже всё уладил, — сказал Максим. — Команда сильная, главврач — мой учитель. Всё будет под контролем.
Мария лишь кивнула, не веря до конца, что они дошли до этой черты, где можно было надеяться не на чудо — а на медицину.
Утро операции.
Мария стояла под дверью операционной с руками, сведёнными в замок. Она не плакала. Глаза сухие, пальцы белые от напряжения.
— Она выживет. Я верю. Она должна… должна…
Часы будто остановились. Три часа, четыре. Пять.
И вот — двери открылись. Вышел Максим в зелёном халате.
Он снял маску.
— Всё прошло хорошо. Состояние стабильное. Она спит. Мы победили.
Мария разрыдалась. Беззвучно. Уткнувшись в его грудь, как в утёс.
— Спасибо… спасибо… вы… вы нас спасли…
Прошло несколько дней. Таня приходила в себя. Румянец начал возвращаться на щёки, глаза — блестеть. Она снова начала улыбаться, снова захотела рисовать.
И в тот самый день, когда Мария впервые смогла выспаться более четырёх часов подряд, когда впервые с утра не бежала к капельнице, а просто стояла у окна палаты — пришла новость.
Письмо. От подруги.
«Маш… Гришка женился. На той, с которой жил, пока ты в больнице ночевала. У них теперь всё хорошо. Квартиру оформил. И Саша живёт с ними».
Сначала Мария смотрела на экран, будто не понимала слов. Потом — в груди что-то зашевелилось. Тяжёлое. Острое. Горячее. Как боль, но с примесью гнева.
— Он забрал сына. Оставил нас. И теперь живёт… счастливо? С кем-то другим? — прошептала она. — Нет. Нет, так не будет.
Максим, стоявший в дверях, увидел её взгляд.
— Что случилось?
— Он женился, — сказала Мария глухо. — А у него мой сын. Мой мальчик. В чужой семье.
— Вы хотите вернуть его?
— Я должна. Я не могу больше жить, зная, что он в той жизни, которую построил человек, бросивший свою дочь на грани смерти.
Максим сел рядом.
— Это будет сложно. Вы должны быть сильной. У вас нет официального дохода. Нет жилья.
Он задумчиво кивнул.
— У меня есть знакомые юристы в Москве. Хорошие. С репутацией. Я помогу. Но сначала — нужно встать на ноги. Работа. Регистрация. Доказательства стабильности. Суд смотрит только на факты.
Мария встала.
— Значит, я найду. Любую работу. Буду мыть полы, готовить, ухаживать за стариками. Я вытащила дочь с того света. Я и сына верну.
— Сначала — восстановление. Потом — документы. Потом — суд. Но вы не одна. Я с вами... с тобой.
Он взял Марию за руку и сжал ее, поддерживая.
И в её глазах уже не было страха.
Только пламя.
Глава шестая.
Алматинское утро было ярким, прозрачным, но Мария уже не чувствовала той тревожной легкости, что ощущала, когда только приехала сюда с Таней. Теперь всё внутри напряглось, как струна. Ребёнок спасён, да. Жив. Дышит. Смеётся. Но другой её ребёнок — в чужом доме, с чужой женщиной. И это жгло сердце не слабее, чем капельницы и ночи на стульях возле операционных.
— Мам, я рисовала, смотри, это ты, а это Саша, и мы все держимся за руки, — Таня протянула рисунок.
Мария улыбнулась, хоть в горле встал ком.
— Красиво, милая… Очень. Мы обязательно будем вместе.
— Правда? А Сашка приедет сюда?
Мария присела к ней, обняла за плечи.
— Я поеду за ним. Я верну его. И мы снова будем трое. Навсегда.
Максим устроил встречу с юристом — его звали Арман, жёсткий, точный, опытный.
— Шансы есть, — сказал он, просматривая бумаги. — Но пока ты без постоянного дохода и жилья, суд вряд ли передаст мальчика. Тот факт, что отец обеспечил ему крышу, семью и, по формальности, "стабильность", играет против тебя.
— Но это ложь! Он бросил дочь!
— Увы, суд опирается на документы, а не мораль. Ты должна доказать, что можешь обеспечить Саше дом, школу, питание и безопасность. Тогда шансы будут.
Мария вышла из офиса в сплошной тишине. Машины шумели, прохожие шли мимо, город жил своей жизнью. А у неё внутри — звенела пустота.
— Значит, всё сначала… — прошептала она.
Максим подошёл.
— Я помогу тебе с поиском. У меня есть знакомые — возможно, что-то найдётся. Ты умеешь ухаживать за пожилыми? Готовить?
— Я умею всё, — твёрдо сказала она.
Первая работа — санитаркой в частной клинике. Полы, лотки, смена постельного белья, ночные смены и запах, от которого мутило.
Вторая — поваром в маленькой кафешке у рынка. Там у неё опухли руки, и вены на ногах вздулись.
Третья — помощницей в хосписе. Пожилая женщина, прикованная к постели, оказалась мудрой и мягкой. Она называла Марию «доченькой», а Таню — «солнышком». И именно там Мария получила первую официальную справку о работе.
— Ты держишься? — спрашивал Максим вечером, когда они сидели на скамейке возле больницы.
— Я живу на пределе. Но не остановлюсь. Я отправила заявление в московский суд. Арман составил пакет документов. У меня теперь есть работа. Таня — почти восстановилась. Осталось жильё…
Максим кивнул.
— И с этим я помогу. Я могу прописать вас у себя на первое время. Формально.
Мария посмотрела на него.
— Ты ведь не должен всё это делать. Зачем ты…
— Ты не понимаешь, Маш... Ты показала мне, что значит материнская сила. Я просто стал частью этого. Мне не нужно объяснение...
Письмо из суда пришло в октябре.
"Ваше ходатайство о повторном рассмотрении дела принято. Заседание назначено на 2 декабря."
Мария смотрела в календарь, вцепившись пальцами в край стола.
— Я еду за сыном. Через месяц. С документами. С доказательствами.
Она подошла к Таниной кровати.
— А ты будешь ждать нас здесь. Скоро мы вернём Сашу домой. Навсегда.
В ту ночь Мария не спала.
Она не думала о поражении.
В её голове звучало только одно:
"Мальчика, которого вырастила я, не будет звать матерью ту, что заняла моё место. Я его верну. Ради нас. Ради него."
Глава седьмая.
Москва встретила Марию холодом — не только в погоде, но и в ощущениях. Серое небо, серые лица, равнодушие в очередях и вокзалах. Но внутри неё горел огонь, которого не мог задуть ни один мороз. Она не приехала сюда бояться. Она приехала вернуть сына.
Максим был рядом. Спокойный, собранный, с папкой бумаг в руках и уверенностью в каждом шаге. С ним Мария чувствовала не только поддержку — она чувствовала, что у неё за спиной — кто-то сильнее страха.
— Всё готово, — сказал он, когда они зашли в здание суда. — У нас прописка, у нас трудовой договор, справки о доходах.
— Прописка в Москве?.. — Мария удивлённо посмотрела на него.
Он пожал плечами.
— Это была мамина квартира... Там никто не живет сейчас, да и я не могу. Прописал и тебя, и Таню. Всё чисто.
— Но это…
— Это нужно.
Он смотрел на неё пристально.
Судебное заседание началось в 11:00. На этот раз всё было иначе. У Марии был не только голос, но и доказательства. У неё были бумаги.
Судья — та же женщина, что и в прошлый раз, — подняла взгляд:
— Гражданка Ларина, вы подали ходатайство о повторном рассмотрении вопроса об определении места проживания ребёнка. На каких основаниях?
Адвокат, рекомендованный Арманом, поднялся и начал говорить чётко и твёрдо:
— Моя подзащитная в настоящий момент имеет постоянную работу санитаркой в медицинском учреждении города Алматы, а также — трудовой договор с филиалом российской клиники в Москве. Есть документ, подтверждающий наличие жилплощади, прописка. Кроме того, в ходе процесса будет представлен свидетель, готовый взять на себя совместную опеку над детьми.
Судья нахмурилась.
— Свидетель?
— Прошу выслушать гражданина Лебедева Максима Андреевича.
Максим подошёл. В строгом костюме, уверенный.
— Уважаемый суд. Я врач-хирург, гражданин Республики Казахстан, временно проживаю в России. С Марией Лариной мы в долгих отношениях, и в будущем, когда она даст согласие, я намерен вступить с ней в брак. Я готов не только финансово поддерживать её и детей, но и оформить совместную опеку. В моём распоряжении находится жилплощадь в Москве общей площадью 100кв.м., стабильный доход, документы прилагаются. Условия проживания у нас будут максимально комфортными для ребёнка.
Судья смотрела на него долго, потом перевела взгляд на Марию.
— Вы подтверждаете сказанное?
Мария встала, сердце стучало в груди.
— Да. Я подтверждаю. Я не хочу отнимать сына — я хочу вернуть его домой.
Самое неожиданное случилось, когда в зал вошёл Саша.
Сидел понуро, смотрел в пол.
— Подросток имеет право быть выслушанным, — сказала судья.
— Александр, скажи, с кем ты хочешь жить?
Саша вскинул взгляд. И в тот миг в его глазах Мария увидела всё — страх, боль, тоску.
— С мамой. — тихо.
— Почему?
— Потому что… папа… он… стал пить. Сначала по чуть-чуть, потом больше. Он ссорится с этой новой женщиной. Уходит по ночам. Меня часто запирают в комнате. Я сам хожу в школу. У них там телевизор орёт, а я делаю уроки в ванной. Мама никогда так не делала… Мне с ней было спокойно. Даже в больнице — она всегда держала меня за руку. Я хочу к ней. Я… скучаю.
Тишина. Мёртвая. Давящая.
Судья посмотрела на Григория, который сидел угрюмый, с красными глазами. Он молчал. Не защищался.
Решение объявили через час.
"Установить местом проживания несовершеннолетнего Ларина Александра — с матерью, Лариной Марией Андреевной."
Мария не сразу поняла. Лишь когда Саша кинулся к ней и обнял её крепко-крепко, она заплакала — громко, с облегчением, с болью всех месяцев, прожитых без него.
— Мам… я так боялся, что ты меня не найдёшь…
— Я всегда знала, где ты. Я просто шла к тебе, сынок.
После суда они с Максимом шли по аллее. Он шёл рядом, не торопясь, словно знал: сейчас Марии нужно просто идти в тишине.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — спасибо тебе огромное. Если бы не твои слова... твоя помощь. Я не знаю, как тебя отблагодарить...
Максим улыбнулся.
— Я озвучил свои намерения в суде.
Макс достал бархатную коробочку.
— Будь моей женой. Ты стала моим смыслом, Маша. Звучит пафосно, но я не умею проще.
Впереди была дорога — домой. Тот, который они теперь строили вместе.
Мария обернулась, посмотрела на небо.
Оно было всё такое же серое. Но теперь она знала:
дом — там, где её дети.
И тот, кто не сбежал, когда стало страшно.
Глава восьмая.
Весна пришла в Подмосковье неспешно, будто знала, что здесь ей особенно ждут. Земля в деревне еще хранила влажность от растаявшего снега, и первые проталинки пахли старым деревом, чернозёмом и каким-то щемящим теплом. Мария стояла на опушке участка, в резиновых сапогах, в старом пуховике, и смотрела, как строители монтируют крышу.
— Вот здесь будет веранда… — задумчиво прошептала она себе. — А тут — кухонное окно. Я буду по утрам варить овсянку и видеть, как Таня и Саша бегают по саду.
Она прикрыла глаза. Казалось, если очень сильно захотеть, можно услышать — как Таня хохочет, как Саша кричит: «Мама, я сам прибил доску!» А где-то рядом — голос Максима, тёплый и ровный:
— Осторожно, гвозди не рассипь, космонавт.
Они вернулись в Россию двумя месяцами позже после судебного заседания. Победа далась с трудом — но она стоила всего. С тех пор, как суд вынес решение передать Сашу под опеку Марии, мальчик почти не говорил о прошлом. Отец, уже женатый на другой, приходил к сыну только раз — и то пьяным. Тогда Саша сам впервые сказал:
— Я больше не хочу туда. Мне было страшно. Он кричал, бил посуду. Его жена на меня не смотрела. А с вами… с вами я дома.
Мария плакала, обняв его. Потом долго смотрела на Максима — и только молча кивнула. Слов не было. Только благодарность. И любовь.
Максим действительно помог оформить документы на землю, а потом — помог построить дом. Не просто стены, а уютное, светлое жилище с деревянной отделкой, большими окнами и теплыми полами. Дом, в котором не было ни страха, ни боли, ни упрёков. Только жизнь.
— Ты уверена, что хочешь жить здесь, в деревне? — спрашивал он, обнимая её поздними вечерами на веранде.
— Я здесь родилась. Здесь пережила всё. И здесь я хочу остаться.
— Тогда и я останусь. С тобой. С вами.
Таня выздоравливала. Медленно, но с надеждой. Она уже бегала, играла, громко смеялась и мечтала завести козу.
— Чтобы молоко свежее пить и сыр делать.
— А ты точно хочешь козу, а не кота? — шутил Максим.
— Кота тоже! Но сначала — козу!
А Саша часто помогал отцу — теперь он называл Максима именно так. Не сразу, не с первого дня. Но как-то тихо, по дороге из школы, он сказал:
— Можно я тебя буду так звать? Папа.
Максим ничего не ответил. Только крепче сжал его плечо.
Свадьба была скромной, почти домашней. Без банкетов, ресторанов и прочей показухи. Просто ЗАГС, скромное белое платье Марии, букет полевых цветов от Тани и Саши, два кольца и слова, от которых у Марии защемило в груди:
— Я обещаю быть не просто мужем. Я буду домом для вас всех.
Лето в Подмосковье выдалось щедрым. Вишни налились соком, малина разрослась по забору. Вечерами Мария готовила уху, Максим мастерил качели, Таня раскладывала книги на крыльце, а Саша рисовал карту будущего дома на дереве.
— Мы же сделаем домик на дереве? — спрашивал он.
— Обязательно, — улыбался Максим. — Я же обещал.
Однажды Мария встала очень рано, до рассвета. Вышла босиком на крыльцо, вдохнула влажный воздух, в котором уже витал запах утренней малины. В её ладонях был чай. В сердце — тишина. И всё, чего она когда-то боялась, всё, от чего убегала, — осталось позади.
Дети спали. Максим тоже. А она стояла и думала:
Вот оно — счастье. Не громкое, не праздничное, не как в кино. Настоящее.
В земле, в дыхании ребёнка, в тепле руки, которая держит твою. В доме, где не болит. Где не страшно.
Где можно снова жить.
💬 Вопросы к читателям:
- Как вы думаете, почему Григорий выбрал уйти именно в самый тяжёлый момент?
- Как бы вы поступили на месте Марии?
- Верите ли вы, что новый человек в жизни может заменить предательство прошлого?
- Как думаете, суд принял бы другое решение, если бы не вмешался Максим?
- Что вас больше всего задело в этой истории?
- Считаете ли вы, что Мария сделала правильно, доверившись Максиму?
- Верите ли вы, что после таких испытаний возможно настоящее счастье?