Когда переводчик Андрей Волков получил предложение о работе в парижском издательстве, он представлял себе Францию из фильмов Люка Бессона и романов Дюма. Елисейские поля, уютные кафе, элегантные парижанки в берете, круассаны на завтрак и вино на ужин. Страна изысканности, культуры, искусства — мечта любого романтика.
Но первый культурный шок произошел еще в аэропорту Шарль де Голль... Очередь на паспортный контроль растянулась на два часа, кондиционеры не работали, туалеты были грязными. Половина табло не функционировала, персонал разговаривал только по-французски, даже с иностранцами.
"Добро пожаловать во Францию", — мрачно пошутил попутчик-немец, вытирая пот со лба.
А потом началось настоящее разочарование. Поезд из аэропорта в город пах мочой, сиденья были исцарапаны, окна — грязными. Пассажиры — в основном мигранты из Африки и Ближнего Востока, громко разговаривающие на арабском. Белых французов Андрей в вагоне не увидел.
За полтора года жизни во Франции Андрей открыл для себя страну, которая кардинально отличается от голливудских фильмов и туристических буклетов. Это оказалась не изящная европейская держава, а уставшая нация, теряющая свою идентичность в потоке миграции и бюрократического абсурда.
Париж: город мечты или помойка?
Первые дни в Париже стали для Андрея сплошным разочарованием. Вместо элегантных булевардов он увидел улицы, усеянные окурками и собачьими экскрементами. Вместо изящных парижанок — толпы туристов и мигрантов.
"Где тот Париж из фильмов?" — недоумевал Андрей, бродя по Монмартру среди толп китайцев с селфи-палками и торговцев сувенирами-сенегальцев.
Его квартира в 11-м округе находилась в районе, который местные называют "маленький Магриб". Половина вывесок на арабском, в воздухе запах специй и кальянов, женщины в хиджабах толкают коляски с детьми.
"Это не Франция, это Алжир", — жаловался соседу пожилой француз Пьер, единственный коренной парижанин в доме. — "Сорок лет назад здесь жили французские семьи. Теперь мы меньшинство в собственной стране."
Метро превратилось в ад. Станции грязные, поезда переполнены, в вагонах торгуют мигранты без документов. На многих станциях приходится проходить через толпы попрошаек и наркоманов.
Хуже всего — запах. Парижское метро пахнет смесью мочи, пота и дешевого парфюма. В московском метро такого не встретишь даже в час пик.
Бюрократический кошмар: когда логика бессильна
Первое знакомство с французской бюрократией стало для Андрея настоящим кошмаром. Чтобы оформить вид на жительство, ему понадобилось собрать 23 различных документа, каждый из которых нужно было апостилировать, переводить и заверять.
"Вам нужна справка о том, что вы не состоите в браке", — сообщила чиновница префектуры мадам Дюбуа. "Но справка должна быть не старше трех месяцев."
"А если за эти три месяца я не успею собрать остальные документы?" — спросил Андрей.
"Тогда придется получать новую справку", — пожала плечами мадам Дюбуа.
Процесс растянулся на восемь месяцев. Андрей пять раз ездил в Россию за различными справками, трижды переделывал переводы, четыре раза стоял в очередях в префектуре.
"Французская бюрократия — это карательная система", — объяснял русский эмигрант Сергей, живущий в Париже 15 лет. — "Они как будто специально все усложняют, чтобы люди отказались от своих намерений."
Самый абсурдный случай: для получения справки о доходах Андрею потребовалась справка о том, что он подавал документы на получение справки о доходах.
Мигрантские гетто: Франция или Африка?
Работая переводчиком, Андрей побывал во многих районах Парижа и пригородах. Больше всего его потрясли северные предместья — Сен-Дени, Обервилье, Клиши-су-Буа.
"Это не Европа, это трущобы Дакара", — записывал он в дневнике после поездки в Сен-Дени.
В этих районах живут преимущественно выходцы из бывших французских колоний в Африке. Французского языка многие не знают, работают единицы, живут на пособия.
"Мой дед воевал за Францию в Алжире", — рассказывал 25-летний Омар, родившийся в Сен-Дени. — "А я здесь чужой. Французы меня не принимают, в Алжире я тоже чужак. Кто я такой?"
На улицах этих районов царит атмосфера ближневосточного базара. Торговцы кричат на арабском, из кафе доносится восточная музыка, женщины в никабах быстро проскальзывают вдоль стен.
Полиция в эти районы заезжает неохотно. "Слишком опасно", — признался полицейский Жан-Мари. — "Нас там встречают камнями. Лучше не провоцировать."
Местные школы превратились в "коррекционные": 90% учеников — дети мигрантов, учителя боятся требовать дисциплины, программы упрощены до примитивного уровня.
Преступность: когда Париж стал опасным
Андрей на собственном опыте убедился, что Париж перестал быть безопасным городом. За полтора года его дважды грабили, один раз пытались обокрасть в метро, а квартиру взломали воры.
"Не ходите по вечерам в одиночку", — предупредила соседка мадам Мартин. — "Особенно избегайте районов вокруг вокзалов. Там опасно даже днем."
Статистика печальная: количество краж в Париже выросло на 40% за пять лет. Особенно страдают туристы — их грабят прямо у Эйфелевой башни и Лувра.
Самый частый вид преступлений — карманные кражи в метро. Работают организованные группы, в основном из стран Восточной Европы и Северной Африки.
"Мы знаем, кто это делает", — признавался полицейский Патрик. — "Но поймать сложно, а судить бесполезно. Получат условный срок и вернутся к делам."
Хуже всего ситуация в туристических районах. У Сакре-Кер орудуют мошенники с "золотыми кольцами", возле Лувра — цыганки с детьми, на Монмартре — карманники.
Думаю все помнят случаи, когда грабили автобусы со спортсменами, приехавшими в Париж на олимпиаду.
Где настоящая французская еда?
Мечты о французской кухне разбились о реальность в первый же день. "Настоящие" французские кафе оказались туристическими ловушками с микроволновками вместо поваров.
"Круассан за 4 евро из пластикового пакета — это не французская выпечка", — объяснял Андрею пекарь Пьер. — "Настоящие булочные остались только в дорогих районах."
В обычных кафе подают замороженную еду, разогретую в микроволновке. Салаты из пакетов, супы из порошков, мясо — полуфабрикаты.
"Французская кухня умерла", — грустно констатировал старый повар Жан-Клод. — "Теперь в Париже лучше поесть можно в китайском ресторане или кебабной."
Действительно, самая популярная еда в Париже — это кебаб. На каждом углу турецкие и арабские забегаловки, где за 5-6 евро можно нормально поесть.
А настоящие французские рестораны стоят космических денег: ужин на двоих в приличном месте — 100-150 евро.
Провинция: последний оплот "настоящей" Франции
Разочаровавшись в Париже, Андрей поехал в провинцию — может быть, там сохранилась та самая Франция из фильмов?
В небольших городках действительно было лучше: чище улицы, вежливее люди, вкуснее еда. Но и там проблемы не заставили себя ждать.
"Работы нет", — жаловался житель городка Везуль Патрик. — "Заводы закрылись, молодежь уезжает в Париж или Лион. Остаются только пенсионеры."
Французская провинция умирает. Центры городов пустеют, магазины закрываются, общественный транспорт сворачивается. Жизнь концентрируется в торговых центрах на окраинах.
"Раньше у нас была площадь с кафе, где собирались по вечерам", — вспоминает пенсионер Андре. — "Теперь площадь пустая, кафе закрылось, люди сидят дома у телевизоров."
Единственное, что процветает в провинции — это движение "желтых жилетов", протестующих против политики Макрона.
Социальная система: рай для тунеядцев
Французская социальная система поразила Андрея своей щедростью к тунеядцам и жестокостью к работающим.
Безработный во Франции может получать пособие два года, потом переходить на социальную помощь, которая выплачивается пожизненно. Размер — 550 евро в месяц плюс доплаты на детей, жилье, транспорт.
"Зачем работать, если государство платит за безделье?" — откровенно говорил 30-летний Абдель из пригорода Парижа. — "Я получаю 1200 евро в месяц, ничего не делая. На работе столько же не заплатят."
А работающие французы отдают государству до 70% доходов в виде налогов и социальных взносов. При зарплате 3000 евро на руки остается 1800.
"Мы содержим армию тунеядцев", — возмущается инженер Жак. — "Работаем, чтобы кормить тех, кто не хочет работать."
Результат — массовая эмиграция французских специалистов. В одном только Лондоне живет 300 тысяч французов, в основном молодые профессионалы.
Французы используют свой язык как инструмент отторжения иностранцев. Даже владея английским, они принципиально отказываются на нем говорить.
"Мы во Франции, говорите по-французски", — отрезал врач в поликлинике, когда Андрей попытался объяснить симптомы по-английски.
Но французский язык во Франции тоже изменился. В мигрантских районах говорят на смеси французского с арабским — верлане. Коренные французы этого языка уже не понимают.
"Мой внук говорит на языке, который мне непонятен", — жалуется пенсионерка Жанна. — "Это уже не французский, это какая-то тарабарщина."
В школах детей обучают "инклюзивному французскому" — без рода, без сложных времен, с упрощенной грамматикой. "Чтобы мигрантам было легче учиться", — объясняют педагоги.
Франция переживает культурную революцию. Все "старое" объявляется расистским и колониалистским, все "новое" — прогрессивным и толерантным.
Из школьных программ убирают Мольера — "слишком сексистский", Вольтера — "исламофоб", Гюго — "колониалист". Вместо них изучают поэзию мигрантов и феминистскую литературу.
"Мы уничтожаем собственную культуру", — возмущается учитель литературы Мишель. — "Детей больше не учат истории Франции, не читают классиков. Как они узнают, кто они такие?"
В музеях появляются предупреждения о "культурной нечувствительности" произведений прошлого. Картины колониальной эпохи убирают в запасники.
Даже символы Республики подвергаются ревизии. Марианну — символ Франции — критикуют за "белокожесть" и "христианские корни".
Прощание с иллюзиями
За полтора года жизни во Франции Андрей понял: страна переживает системный кризис. Экономика стагнирует, общество раскалывается, культура размывается.
"Франция больше не существует", — грустно констатировал писатель Мишель Уэльбек. — "Есть территория, населенная людьми разных культур, которых ничего не объединяет."
Молодые французы не верят в будущее своей страны. Лучшие уезжают в США, Канаду, Австралию. Остаются либо те, кто не может уехать, либо те, кто живет на пособия.
"Через 20 лет Франции не будет", — пророчествует демограф Жан-Поль Гурэвич. — "Будет территория с французским названием, но населенная не французами."
Через полтора года Андрей решил вернуться в Россию. Не из-за денег — зарплата во Франции была выше. Не из-за карьеры — возможностей было достаточно. А из-за разочарования в стране, которая оказалась совсем не такой, как в мечтах.
"Франция из фильмов умерла", — записал он в прощальной записи в дневнике. — "Осталась страна, которая не знает, кто она такая и куда идет."
Последний день в Париже Андрей провел в Лувре — единственном месте, где еще можно было почувствовать величие французской культуры. Но даже там половина посетителей — туристы, а экскурсии ведут на китайском и арабском.
"Может быть, я просто романтик, который ожидал слишком многого", — размышлял Андрей в самолете домой. — "А может быть, Франция действительно потеряла то, что делало ее особенной."
Франция научила его ценить не только мечты, но и реальность. Не только красивые иллюзии, но и горькую правду. Не только то, какой страна была, но и то, какой она стала.
И это, возможно, самый важный урок французского опыта: идеализация прошлого опасна, но и отказ от него губителен. Страна, которая стыдится своей истории и культуры, обречена потерять будущее. А будущее принадлежит тем, кто умеет сохранять лучшее из прошлого, не боясь менять худшее в настоящем.