“Когда Ницше плакал” Ирвина Ялома — вовсе не книжная новинка. Книге уже тридцать два года, и по ней успели снять фильм, причем ещё в 2007-м (фильм, увы, посредственный). Тем не менее, только сейчас у меня дошли руки до этой книги. Ниже — мои свежие читательские впечатления.
Как многие, я избегаю слова “великий”, и всё же роман — выдающийся. Для меня он стоит вровень со “Штиллером” Фриша, “Монсиньором Кихотом” Грэма Грина, “Сиддхартхой” Гессе — и все три он неуловимо напоминает. И да, написан он (титулованным) психотерапевтом, но узкоспециальным научным текстом это его не делает. Это полноценная художественная проза (с лёгким налётом “производственной”, так и быть).
Художественная, причём реалистическая проза, хотя в основании лежит вымысел (вымысел в основе художественного текста, скажите, какая неожиданность!) — предположение, будто Йозеф Брейер, “дедушка” современной психотерапии, учитель Фрейда, мог в 1882 году встретиться с Фридрихом Ницше и “работать” с ним как с пациентом. В реальности этого не случилось, но могло случиться (оба жили в одно время). Более того, п-о-ч-т-и случилось, как доказывают два письма, Зигфрида Липинера и Генриха Кёзелица, найденные ницшеведами в архивах.
И вот эти двое, в реальности только нечаянно разминувшиеся, в романе начинают “лечить” друг друга: психоаналитик “лечит” философа, а философ — психоаналитика. (Ради справедливости: Йозеф Брейер психотерапевтом в чистом виде не был хотя бы потому, что психотерапии в 1882 году вообще не существовало. Но всё же он им б-ы-л, так как использовал в своей практике “лечение беседами” для истерии и таким образом заложил основы современной психотерапевтической работы.)
У любого, кто видел современные сериалы о Великой отечественной войне или от нечего делать перелистал любое “бояр-аниме”, попытка нашего современника (а Ялом ещё жив, и многих лет ему жизни) рассказывать о девятнадцатом веке художественным языком вызывает естественный скепсис. Но нет, после первых ста страниц я выдохнул с облегчением. Оба главных героя — живые, интересные и многомерные люди со своим голосом, а вовсе не карикатуры на самих себя, вроде фигуры последнего русского государя в пошлейшем фильме Алексея Учителя или образа Константина Симонова в какой-то новой убогой киноподелке о Валентине Серовой, название которой я снова забыл. Мы не знаем очень уж многого о Брейере, и о том, каким Ницше был в своей личной жизни, а не в книгах, мы тоже знаем маловато. Но т-а-к-и-м-и они тоже могли быть. Поискать чрезмерно современные черты и в том, и в другом герое, конечно, можно; можно их, пожалуй, и найти, но такой “подсчёт количества заклёпок” — неблагодарное дело. Ялом относится и к своему Брейеру, и к своему Ницше с большой любовью, и это важнее той умилительной нелепости, что они оба “по терапевтическим соображениям” в какой-то момент переходят на “ты”. (Потом, вдруг это нелепость только в моих глазах? Вдруг эти двое, встретившись, действительно бы подружились?).
На этом месте читатель-буддист уже потерял терпение. Замечательно, хорошо, скажет он, и для специалистов наверняка крайне интересно. (А мне останется только подтвердить: ещё бы! Описания сессий — из них роман в основном и состоит — полнокровные, увлекательные и правдоподобные; не будем забывать, что они написаны консультирующим психологом с огромным опытом.) А верующему-то человеку в книге Ялома — какая польза?
Здесь можно было бы отделаться традиционной отговоркой: мол, хороший буддист — не фанатик, ему благотворно развивать ум как главный инструмент самовоспитания, а умные книги тоже расширяют горизонты ума. (И почему я, кстати, назвал это “отговоркой”?) Но есть и ещё кое-что. Роман Ялома подводит читателя к трём важным мыслям — вот они.
1. Огромная доля наших психологических проблем имеют экзистенциальное происхождение.
Более простыми словами: наши неврозы, тревоги, зависимости, мучительные страстные желания, наша депрессия, наше отчаяние, добрая половина этого богатства — не от того, что нас в детстве недолюбили родители, облаяла большая чёрная собака или пыталась соблазнить соседка. Они – от нашей неспособности дать удовлетворительные ответы на предельные вопросы человеческой жизни. Есть ли Высшее начало? Зачем живёт человек? Что ожидает нас после смерти? Чем до смерти мы успеем наполнить свою жизнь?
2. Наука на предельные вопросы бытия не отвечает.
Религия в своём церковном виде на них тоже отвечает не всегда убедительно. И всё же, если нас мучает именно великое, а не мелкое, при столкновении двух мировоззрений — светского и религиозного — лучше держаться второго. Оно перед лицом ужаса жизни всё ещё пытается бороться, а первое почти сразу идёт ко дну, только, пожалуй, выпустит пару жизнеутверждающих пузырей.
(Отдельный вопрос: действительно ли Ницше был религиозен? Ответ, лежащий на поверхности, но не обязательно правильный: он был, судя по всем его книгам, одна из которых, напомню, называется “Антихрист”, предельно а-н-т-и-религиозен. Вообще, у православных коллег сложилось устойчивое восприятие Ницше как лжеучителя в маске проповедника. Не знаю, так ли это. Возможно (возможно!), всё совсем наоборот: Ницше — подлинный религиозный учитель в маске лжеучителя, ягнёнок в волчьей шкуре, юродивый-махасиддха от философии. Правда, он сам сделал всё для того, чтобы раскрасить всеми цветами свою тяжёлую клыкастую маску. Правда, маска так приросла, что сложно отделить ее от настоящего лица. Правда, именно маска Ницше соблазнила гитлеровцев и продолжает соблазнять “ницшеанцев” по всему миру. Вот что значит играть и заиграться…)
3. Страдания не избежать, одновременно страдание — возможность роста.
Рост — движение по Пути. Но сам Путь не может быть “общим”, и чужим путём пройти почти невозможно. (От себя, а не от Ялома: возможно, но только до известной развилки.) Религиозный путь тоже не бывает “просто путём”, он может быть только личным. Речь не про стремление к оригинальности, не про борьбу с традицией. Личный путь для верующего буддиста может замечательным образом составиться из четырёхчастного нёндро, длительных формальных медитаций и участия в ретритах. А может сложиться из чего-то другого. Но, чем бы он ни был, мы сами должны каждый день решать, куда поставим ногу для следующего шага. Думается, о чём-то очень близком говорит в романе Гессе тёзка Всеблагого, дерзновенно обращаясь к самому Пробуждённому со словами: “Всё — благо в Твоей проповеди, но Ты сам стал тем, кто есть, не через Учение!” Ни один лама (для христиан — ни один приходской иерей; для агностиков — ни один философ, мёртвый или живой) не будет сражаться за предельные смыслы нашей жизни. Воевать за них должны мы сами — каждую жизнь, каждый день.
Эти три мысли (не только они, конечно) существуют в романе Ялома, но не в виде морали. Если уж на то пошло, они даже не названы по имени. Они “есть как возможность”: к ним можно прийти. Впрочем, именно ли к ним? Не узнать, пока не прочитать самому.
“Добрый человек из доброго сокровища сердца выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца выносит злое”, говорит священная книга, правда, не наша, не буддийская. Роман Ялома — это доброе сокровище сердца, и из него можно вынести много доброго. Буддисту, разумеется, тоже.
Автор: Борис Гречин @inxanadudid