Я его одна растила. Без алкаша отца, без помощи, без выходных. Сама в больницу таскала. Сама стирала его куртки после школы, когда он по лужам носился.
Сама работала, чтобы всё у него было — и зимние сапоги, и на секцию карате. Я не жаловалась. Я любила. Всё ради него.
А потом в его жизни появилась она.
Сначала я была рада. Девочка как девочка. Тихая. Не сказать, чтобы очень приветливая, но улыбается. Я старалась. Даже на день рождения ей купила парфюм — дорогой, за ползарплаты. Она тогда сказала: «Ой, спасибо…» — и убрала в шкаф. Ни разу не надела.
А потом я пришла к ним в гости.
Квартира — новая, красивая. Идеальная. Белые стены, модные полки, кофе с пенкой. Я думала: вот оно, счастье моего сына. Но чем дольше сидела на этом их дизайнерском диване, тем больше чувствовала себя чужой.
Она не предложила мне тапки. Не спросила, как добиралась. Даже чаю не налила — Антошка сам бегал, ставил чайник. Мой сын. Который раньше знал, что я люблю с лимоном и без сахара.
— А что у вас в спальне? — спросила я. Просто из интереса.
— Там спим мы, — ответила она, и голос был такой… ледяной. Как будто я вторглась. Хотя это мой сын. Моя семья. И где же мне ещё быть, как не рядом?
Я пыталась с ней подружиться. Привезла им скатерть, свою — вышивала в молодости. Сказала: «Храни, это память». Она положила в пакет и убрала на балкон.
Я позвонила Антону, когда узнала, что он сломал руку. А она взяла трубку и сказала:
— У него всё хорошо. Мы справимся.
Мы справимся. Без меня.
А потом были те… трусы.
Я зашла в ванную — постирать полотенце. И вижу — на стиралке, прямо на крышке, её бельё. Кружевное. Красное. Вульгарное. Мне стало плохо. В этой же квартире спит мой сын. А она вот так…
Я написала. Наверное, зря. Наверное, остро. Но я же не враг. Я — мать. Я хотела напомнить: в этом доме не всё только про страсть. Есть ещё уважение. Есть границы.
А она показала записку Антону. И он… отвернулся.
С тех пор он не звонит. Только раз, коротко, ответил:
— Мама, я люблю тебя. Но у меня теперь другая семья.
Другая.
Как будто я уже не его кровь. Как будто двадцать семь лет — вычеркнуты. Как будто его вырастил кто-то другой.
А я смотрю на их фото в соцсетях. Он улыбается. Она рядом. И у меня щемит.
Не от злости. От одиночества. Я же не хотела войны. Я просто хотела остаться нужной.