Я бы, пожалуй, добавил к подзаголовку «… и его бесславного завершения».
Не такой прозы ожидал я, признаться, от поэта Серебряного века Гиппиус. Хотя фантастические произведения Сологуба, ее современника и единомышленника, как будто должны были подготовить мое читательское сознание к восприятию этой особого рода беллетристики. Могу себе представить, как зло и ядовито потешался бы, например, Иван Алексеевич Бунин над «Романом-Царевичем». Если бы прочитал, конечно. Или Александр Иванович Куприн. Означает ли это, что нам и читать не следует? Нет, конечно. Надо отдать должное и Сологубу, и Гиппиус, что они, как могли, как понимали, так и отзывались на насущные вопросы, поставленные перед ними той, весьма и весьма своеобразной, эпохой. Не улетали целиком в литературные эмпиреи, а пытались разобраться и в земных проблемах.
Когда, впрочем, Россия-Матушка жила не своеобразно? Были, конечно, малые периоды относительной тишины, а так в основном сплошное своеобразие, что, может быть, и хорошо, и правильно; двадцати лет покоя сряду, кажется, никогда и не было в нашей истории. Алексей Михайлович, второй Романов, хоть и заслужил у нас прозванье «Тишайшего», но ведь это при нем были и медные бунты, и раскол, и присоединение беспокойной Украины, постоянно зудящей, как укушенное комаром место, – до тишины ли тут!
Но, что поделаешь, не сочинять же за автора роман, более соответствующий моим ожиданиям. Это, как вы понимаете, шутка. Будем работать с тем, что есть.
Между прочим, для более качественного усвоения материала пришлось даже, превозмогая природную робость перед рифмованной строкой, полистать наспех сборник стихов Гиппиус – не мной замечено, что поэты высказываются порой гораздо яснее и откровеннее прозаиков. Выделю два среднеразмерных стихотворенья: «Только о себе» и «Свобода». Рекомендую прочесть их перед чтением романа, а не наоборот, как поступил я. Так будет правильнее.
Формально говоря, «Роман-Царевич» является продолжением «Чертовой куклы»; они объединены хронологией, темой и действующими лицами. Как мы и предполагали прежде, Литта здесь выдвигается на передний план, и вместе с Романом-Царевичем составляет тандем главных героев. Да фактически и все второстепенные лица перекочевывают из одного роман в следующий: здесь и революционер-поисковик Михаил, и его «конченная» сестрица Наташа (когда она успела «кончиться» в свои юные годы? в силу каких невероятных обстоятельств? – на эту несообразность ей прямо указывает умница Флорентий), и Юс, и «троебратство»… И, конечно, множество новых, о главных из которых, Романе-Царевиче и Флорентии, еще пойдет речь.
Но только формально. На самом деле здесь совершенно иная диспозиция и иная «сверхидея» (используя терминологию следователя Подберезовикова из к/ф «Берегись автомобиля»); здесь в качестве «несущей конструкции» использован образ выдающегося человека, суперчеловека, поставившего себя надо всеми, присвоившего себе божественную власть и мало чего человеческого в себе сохранившего. Оппонентом ему выступает его же ученик и горячий последователь, но вобравший в себя и сумевший сберечь в себе лучшие человеческие черты, что и позволило ему преодолеть дьявольский морок, соблазн и искушение, исходящие от наставника, и принять «единственно верное решение».
Первое впечатление – перед нами более или менее удачная попытка копнуть непростую тему; попытка очень рискованная, ибо на этой ниве уже потрудился знаменитый предшественник Гиппиус лет эдак за пятьдесят до нее, и с плодами его трудов мы имеем возможность ознакомиться, если прочтем роман «Бесы». Нет сомнений, что ознакомилась в свое время с ним и Гиппиус. И тем не менее рискнула: что ж, кто не рискует, тот шампанского не пьет.
Похоже, что весь свой писательский темперамент и гражданское чувство она употребила на разборки среди революционеров и их попутчиков; среди настоящих революционеров, так скажем, идейных (хотя качество и уровень их идей, не исключая и самого Романа-Царевича, в рассматриваемом случае – так себе) и революционеров мнимых; среди злодеев и глупцов; среди обманщиков и обманутых. Так, что «художественность» питалась талантом по остаточному принципу, сил на нее почти не осталось. Почти, потому что поэтический талант нет-нет, да и пробьется сквозь толщу революционной теории и практики; примеры будут приведены в свое время.
Если вы сейчас подумали (если еще не успели прочесть роман прежде), что эта самая революционная теория и практика, всякие там прокламации, конспирации, открытые дебаты и тайные сходки, горячие споры между «прогрессом» и «эксцессом», занимают главное место в повествовании, то вы ошиблись. Весь этот революционный антураж, зачастую шитый белыми нитками там, где доходит дело до конкретики, служит лишь фоном автору для поисков ответа на главный вопрос: все ли средства хороши для достижения благой цели? И – в чем, собственно, состоит благая цель (если она вообще существует)? И – кем и кому может быть дана власть указать благую цель и определить средства ее достижения?
Вы скажете: да тут не один вопрос, а целых три. Но согласитесь, ни на один из трех вопросов невозможно удовлетворительно ответить, не ответив одновременно и на два других.
Как и в предыдущем романе «Чертова кукла», и в этом есть свой супергерой – Роман Иванович Сменцев, он же «Роман-Царевич»; звания супергероя он заслуживает даже в большей степени, чем его предшественник, Юрий Николаевич Двоекуров, он же «чертова кукла». В отличие от непретенциозного, вменяемого, юмористически настроенного и в целом, в привычном понимании этого слова, порядочного Юрули, Роман Иванович дико властолюбив и самолюбив, все знает и все умеет, мастер манипулировать людьми, абсолютно аморален (не в смысле «безнравствен», хотя при случае и безнравствен тоже, а именно аморален как человек, для которого мораль – категория совершенно абстрактная и к нему отношения не имеющая), и ставит перед собой самые невероятные цели; в их достижении дьявольски ловок, энергичен, настойчив, изобретателен, средств не разбирает.
Тут приходит на ум некий исторический прототип, с которым наш герой имеет практически полное, за исключением внешности, сходство; они же и современники. Тот, правда, мал, лыс, рыжеват и картав, а наш – высок, широкоплеч и мужествен, черты лица, правда, оставляют противоречивое впечатление, но в целом не дурен. Тому, в сущности, все удалось, только плоды его трудов достались другим (что ж, недаром сказано: «один сеет, а другой жнет»), а наш был своевременно ликвидирован прозревшим соратником, то есть в точности повторил судьбу Юрули.
Что нам хотел сказать этим автор? Что революция такая загадочная и опасная штука, что убивает не только бочком прикоснувшихся к ней людей, но и собственных вождей и вдохновителей? Наверное, и это тоже. Но, конечно, это не главный вывод, а, скорее, сопутствующий.
Может быть, автор хотел нам сказать, что добро побеждает зло? И всегда ли? Причем добро с прекрасным лицом юноши Флорентия; это прямо настоящее добро, доброе, мягкое, тихое, теплое, трепетное, душевное, располагающее к себе, но при сем на вопрос Литты: «Не могли бы Вы… убить человека?», отвечающее: «Думаю – и убил бы. Если бы… как это выразить? Утонул бы человек в том, что мне злом кажется, что ненавижу. Иначе нельзя было бы ложь эту убить, как сквозь человека. Ну, и убил бы».
Выходит, что добро хоть и мягкое, ласковое снаружи, но внутри очень даже твердое, непоколебимое.
Ведь именно Флорентий, самый восторженный, преданный и любящий соработник Романа-Царевича, его же и порешил.
Продолжение следует.