Никак не растолковано нам, читателям, и это одно из явных несообразностей романа, каким образом, благодаря каким качествам и заслугам, прониклись благоговением и восхищением по отношению к личности Романа Ивановича Сменцева и к делу, им возглавляемому (между прочим, так и неназванному, так и не определенному внятно, – одни только более или менее прозрачные намеки на какую-то «правду» и какую-то «свободу», каковые де абсолютно необходимы простому русскому народу, этому слепому, простодушному и полусонному, но при этом могучему богатырю; и каковые требуется до осознания этого богатыря во что бы то ни стало, ни с чем не считаясь, непременно довести, а там уже будь что будет – успевай только рыбку ловить в мутной стихии народного бунта, ибо бунт необходимо должен был воспоследовать по открытии народу «правды и свободы»), практически все человеки, которым «посчастливилось» оказаться на его пути.
Ловец не «явлей», но «человеков». Царевич, то есть, царский сын. Кто же царь?
За исключением, пожалуй (проникся, но не сразу), Михаила-революционера; да и то здесь примешались личные чувства – умыкнул-таки у него Роман Иванович невесту Литту под самым благовидным предлогом, прямо из стойла девушку увел, если позволено будет экспроприировать в свою пользу удачное выражение Ильфа и Петрова. Не посчитал зазорным Роман Иванович понагнуться и за малым сим.
Примечание: под простым русским народом здесь понимается исключительно крестьянство, среди пролетариата пропаганда «правды и свободы» самим Романом-Царевичем, равно как и его адептами, почему-то не велась.
Пролетариат вообще оказался за пределами его деятельности, а ведь именно пролетариат и оказался в реальности тем рабочим материалом, из которого умелые и настойчивые руки того, другого, невысокого, лысоватого, рыжеватого и картавого, со товарищи, построили фундамент задания, простоявшего, ни много ни мало, семьдесят три года.
Причем под обаяние «царственной» натуры Романа Ивановича безальтернативно попадали все, на ком он задерживал свой гипнотизирующий взгляд, вне зависимости от социального статуса, состояния, сообразительности и общего развития «попавшего»: от крестьян-староверов и крестьян-церковников, обитателей глухих деревень, до изысканного столичного бомонда; от «блаженненького» Петеньки и деревенского дьячка до много искушенного городского архиерея-эпикурейца; от курсистки и «народной» сельской учительницы до барышни из общества; от наивного юноши или даже мальчика до богатейшего и как будто трезво мыслящего питерского воротилы, дельца-издателя…
И от чего вдруг синхронно прозрели, стряхнули с себя дьявольское наваждение, наивные, простые душою, Флорентий и Литта? И не остановились перед убийством. Видимо что-то было утаено от мудрых и открыто простым. Литта, впрочем, непосредственно не участвовала, но мысленно была там.
Есть еще одно сомнительное место: уже известный нам Флорентий, «молодой техник с высшим образованием», читает в школе, учрежденной Романом Ивановичем для развития мужиков, курсы по земледелию. Однако! Молодой техник – мужикам по земледелию. Я бы меньше удивился, если бы услыхал, что мужики читают в народной школе молодому технику курс по «Теории механизмов и машин» или, того не легче, по «Сопротивлению материалов».
Коробят мое нежное читательское ухо неловкие авторские реверансы в сторону «народственности». Почему надо писать, что старый, опытный издатель-миллионер, по совместительству и по совершенно необъяснимой причине еще и финансист Сменцева (соломки, что ли, хотел постелить?), «чище понимает в журнальном да издательском деле» иных образованных профессоров и журналистов? Почему «чище понимает», а не просто «лучше разбирается»? Нет, нельзя, так в народе выражаются, а миллионер наш из него и вышел. Получилось нехорошо. Неловко. Фальшивая нота. На других уж не буду останавливаться – неинтересно.
И опять ни к селу ни к городу скажу: нужда – лучший учитель. Передаю слово Роману Ивановичу: «Чего лучше: одиночество, отсутствие всякой среды, – среда в юности очень влияет, – полная самостоятельность и полное отсутствие денег. Прекрасные условия для того, чтобы выработать характер и научиться думать». Но и нужда может научить всякому. Хотя, конечно, характер наш герой выработал вполне, и думать выучился.
Вспомнил, что обещал выше привести примеры «художественности». Вот они: «По ветру, с жидкими, торопливыми жалобами, влеклись вершины берез, клонились, тянулись, стлались, влеклись длинными прядями, зеленые июньские листья сыпались вбок и улетали…». Понятно, что через несколько мгновений грянет гроза.
Вот еще. «Литта спит. А в открытое, мертвое окно лезут длинные струйки тумана, тянутся серые лапки. Их почти нет, и все-таки они есть, тянутся явственно, лезут в окно и, втянувшись в комнату, совсем делаются невидимыми. Но они, лапки серые, цепкие, мокрые, – тут. И все новые тянутся в окно, тонкие, длинные, от самого озера болотного – до окна, до стола, до пышных волос, упавших на тетрадку.
Литта устала. Литта спит».
Жуткая картина. Тут уж впору подумать: «А проснется ли она?»
«К ночи, верно, похолодает: уже острится воздух, маслится дорога». Понятно, что зима.
Вот еще, хорошо, что вспомнил. Великолепно подан эпизод, где Федька Растекай нагло витийствует перед светской публикой (княгини, графини, генералы, сенаторы и проч.), несет полнейшую дичь, публика молча кушает это блюдо. «Не повышая голоса, монотонно и без затруднений Федька нес ахинею. Журчали слова, тупые, гладкие, бессмысленные, и тупо росла их непонятная убедительность». От дальнейшего цитирования воздерживаюсь по причине обильности материала – эпизоду посвящена почти целиком двадцать первая глава, десять страниц. Здесь поэзии никакой нет, просто удачное место. Чувствуется, что автор здесь в родной обстановке. Кстати, нетрудно предположить, кто есть исторический прототип Федьки.
В самом конце повествования автор приоткрывает перед нами завесу тайны, заключенной в имени «Роман-Царевич». Почему, собственно, «царевич», а не прямо – «царь»? Или «король-человек», по словам издателя-миллионера Власа Флорентьича.
Оказывается, по Роману-Царевичу, так: если хотите Бога, то свободу и равенство – побоку. «…Коли на Боге строить, единовластия не обойти». А единовластие-то и есть – он, Роман Иванович Сменцев. То есть, если и не Бог, то Его уполномоченный на земле. А кого Бог уполномочил «производить и суд» на земле? Сына Человеческого! Бог – Царь Небесный, а Роман Иванович – сын; выходит, «Царевич».
Прозревший Флорентий: «Когда человек себя на место Божье ставит, уж от человека-то, может, ничего и не останется, и уж нельзя ему их всех… малых, не соблазнить».
Могли бы мы и сами догадаться.
Перечитал написанное и разволновался: не превращаюсь ли я из радостного простодушного читателя в угрюмого заумного литведа? Если мои сомнения не беспочвенны, прошу немедленно указать мне на это печальное обстоятельство – буду исправляться.