Тот самый, кто благолепно присвоил себе звание "Дадасофа", то есть дадаистского мудреца.
Он родился в Вене в семье профессионального художника и реставратора Виктора Хаусманна, там же начал обучаться азам художественной грамоты, которую, к слову, он таки получил.
В 1901 году родители с сыном перебрались на пмж в Берлин. Следом последовали знакомства со скрипачкой Эльфридой Шеффер (ставшей в 1908 году его женой, через год после рождения их дочери Веры) и Йоханнесом Баадером - эксцентричным архитектором и художником, будущим лидером общества Christus GmbH (Christ Ltd), как благозвучно нарек сию "корпорацию" Хаусманн. Позже они станут основными адептами берлинского дада, вместе с Георгом Гроссом и Джоном Хартфилдом.
Вообще Баадер личность прелюбопытная. В 1906 году он спроектировал Всемирный храм, ясное дело межконфессиональный. Главными маркерами его стали все мыслимые формы архитектуры всех времен и народов, включая греческие и индийские архетипы. Увы и ах, но то учесть любой утопической архитектурны - существовать только в виде эскизов и проектов (здание должно было быть высотой 1500 метров, то есть 1,5 км... или как приблизительно 55 девятиэтажных домов, поставленных друг на друга).
Более того, имел Баадер такую слабость - писательством заниматься. Работал для журналов "Die freie Straße" ("Свободная улица") и "Der Dada", трактат опубликовал - "Четырнадцать посланий Христа". Хаусманн не просто так свою "корпорацию" Christus GmbH обозвал, сделав главой общины именно Баадера (миссия такая - набирать людей для вступления в общество за 50 марок, после чего член общества тоже мог стать Христом и быть непригодным к военной службе, и вообще свободным от всякой мирской власти).
Но и это еще не все. В 1917 году Баадер баллотировался в рейхстаг в Саарбрюккене, а позже стал лидером немецкой политической партии "Центральный совет дада за мировую революцию". В 1918 году он сорвал проповедь в Берлинском кафедральном соборе - перформанс "Христос для вас - сосиска" (хотя тогда, конечно, такого термина еще не существовало). Его ненадолго арестовали, а после выхода из заточения он объявил... что воскрес аки Обердада, президент вселенной. И в том же году настрочил "Восемь мировых тезисов" (Die acht Weltsätze - квазирелигиозный трактат). В 1919 году в Веймарском театре Баадер сбросил самодельные листовки с балкона на головы известных политиков, суть которых заключалась в том, что он выдвигал свою кандидатуру на пост президента нового правительства... Этакий "лом берлинского движения дада", как ласково называл Баадера Ханс Рихтер, "и единственный его участник, способный претворять в жизнь их движение сопротивления с максимальной оглаской".
Но вернемся к Раулю Хаусманну - "...превосходному художнику и философу очень подвижного абстрактного ума, занимавшегося астрономией и математикой с той же серьезностью, что и попытками создать новую мужскую моду" (Франц Юнг).
Рауль Хаусманн начинал как экспрессионист, ибо в 1912 году в галерее Херварта Уолдена Der Sturm имел честь видеть собственными глазами творения героев своего времени (скоро он уже трудился в студии Эриха Хеккеля и работал для журнала Der Sturm). Как и многие, если не все, экспрессионисты, Хаусманн изначально с энтузиазмом воспринял вести о войне, ибо то был необходимый миру Апокалипсис, способный очистить "окаменевшее" общество (будучи гражданином Австрии, проживающим в Германии, он был избавлен от призыва).
Аккурат после войны, в 1915 году, Рауль Хаусманн знакомится с Ханной Хёх, участницей дада и адептом фотомонтажа. Случилась продуктивная и бурная связь, которая длилась до 1922 года - Хёх ушла от него (потому что он так и не ушел от жены), а Хаусманн со страстью неофита фантазировал об ее убийстве.
Но то дело не новое. Оскар Кокошка изощреннее поступил: в 1919 году заказал мюнхенской художнице Гермине Моос копию своей бывшей возлюбленной - тряпичную куклу. Он накупил ей платьев и нижнего белья, и сам все это добро натягивал. Кукла стала постоянной спутницей Кокошки на светских мероприятиях Вены и в постели... А потом он отрубил ей голову, потому что идеальные отношения, знаете ли, изматывают.
Барышню звали Альма Малер и она сбежала от Кокошки так быстро, как гонится за добычей гепард. Дело в том, что Кокошка очень любил Альму. Неистово, болезненно, отчаянно и страстно, и слишком безумно для женщины. Например, он изводил ее истериками и подозрениями, задыхался, когда ее не было рядом, написал ей более 400 писем и постоянно рисовал ее (картина "Невеста ветра" как раз о ней).
Быть тотемным "животным" - мало приятный статус, который Альму не сильно вдохновлял. Она сбежала - алкоголем делу не поможешь, тут нужен топор. Кокошка пошел на фронт (Первая Мировая война). Там его серьезно ранили: в одном из сражений ему прострелили голову, добив штыком - проткнули легкое. Он попал в плен, потерял память, скитался по госпиталям... чудом выжил. А вместе с ним выжила и болезненная страсть к Альме. Топор оказался туповат. Так и появилась та кукла, которую Кокошка будет наряжать в кружева и шелка, и водить с собой в оперу (но все кончилось хорошо - художник прожил долгую жизнь, 94 года, и последние 30 лет провел в полном уединении в домике в Швейцарии с женой Ольдой Палковской... и писал кузнечиков на берегах Женевского озера).
Так вот. С Хёх у Хаусманна не срослось, а с берлинским дада очень даже и очень по любви. В 1918 году, после возвращения в Германию Рихарда Хюльзенбека, который в 1916 году стал одним из героев швейцарского дада (дадаизм родом из Цюриха, вскоре активно распространился в Германии, Франции, Бельгии, Испании и Америке).
В чем соль берлинского дада? В Германии, сильнее всех ощутившей последствия Первой Мировой войны, в 1918-1922 годах дадаизм стал не просто новой эстетической теорией, но орудием политической и антимилитаристской пропаганды (тут, конечно, пальму первенства занимают фотомонтажки Джона Хартфилда).
В своей "Первой дадаречи в Германии" Рихард Хюльзенбек лихо охарактеризовал идейно-философское содержание искусства немецкого дада: "Мы сыты по горло, голые абстракции начали нас утомлять. Человек неминуемо приходит к реальному (Realen), пока он способен чувствовать, покуда он жив... Итак, что же есть дадаизм, который я представляю вам сегодня вечером? Он хочет быть фрондой великих интернациональных движений в искусстве. Он - мостик к новой радости обладания реальными вещами (an den realen Dingen )".
Расшифровка: в основе - отказ от бессодержательных абстракций и попытка отобразить реальность; главная цель - не изображение страданий современного человека, столкнувшегося с ужасами эпохи, а именно реальность, в идеале реальность сиюминутная.
Но, такое дело. Дадаисты вовсе не стремились передать реальность в ее непосредственно-объективной явленности, все-таки то сказ не про натурализм.
"Архипенко, которого мы чтили как недосягаемый образец в пластическом искусстве, утверждал, что искусство не должно быть ни реалистическим, ни идеалистическим, оно должно быть реальным (wahr). Дадаизм должен дать новый толчок подлинности в этом смысле слова" (Рихард Хюльзенбек)
То есть, что важно - "реальное" искусство всегда проблемно, дискурсивно и призвано не просто сделать слепок действительности, а донести до зрителя истину. Если "реалистичное", ,"натуралистическое" искусство поверхностно и верно только с точки зрения чисто внешнего представления, то "реальное" верно с точки зрения передачи сути. По этой причине "реальное" искусство вовсе не обязательно должно быть реалистичным.
И тут вот какая штука - берлинские дадаисты одними из первых подняли проблему "синтеза" живого человеческого тела и искусственных конструкций. Время такое было - послевоенная Веймарская республика. По городу аки киборги бродили ветераны войны, прямо на улицах разворачивалась хаотичная борьба за власть партий (коммунисты, анархисты, правые нацистские штурмовики СА и их неистовое желание быть "у руля") и, одновременно, слышались призывы реваншизма или новой, на этот раз непременно победоносной, военной компании. Позорный Версальский договор, Великая депрессия, инфляция, безработица, преступность, проституция (Берлин стал мировым центром сексуальных экспериментов).
Одновременно, то было время джаза, баров и кабаре, ночных танцев, ярко накрашенных губ, алкоголя (наркотиков), пищевых заменителей, автомобилей и радио. И новой моды - рождение "новой женщины", той самой, в монокле, короткостриженной, с сигаретой в руке, спущенных чулках и "неприлично" коротком платье (за монокль, галстук, брюки и мужской смокинг спасибо Аните Бербер).
А еще штуку такую государство придумало - программу по реабилитации инвалидов, дабы не просто улучшить жизнь ветеранов, но чтобы братия эта работать могла нормально, ибо стране нужны были свои герои, то есть рабочая сила (шутка ли?!, большое количество промышленных заводов простаивает).
На язвительные плевки политика Веймарской республики нарывалась сама - в одной из брошюр тех лет врач-ортопед пишет: "Иной, лишившись руки, при прилежном посещении нашей школы находит лучший заработок, чем раньше, когда он был цел и невредим".
Собственно Хаусманн язвительную ответочку тоже сварганил, в 1920 году в статье под названием "Протезная экономика: размышления офицера-участника Капп-путча" (аккурат в год "Капповского путча"): "Человек с протезами лучше обычного человека, его статус благодаря мировой войне повысился, он, можно сказать, стал принадлежать к высшему классу" (Рауль Хаусманн).
Тысячи "здоровых" солдат с протезами - киборгов Берлина, заполонили город. Конечно, на эту селекцию машины и тела немецкие дадаисты не могли не отреагировать...
Чем вам не "новый человек" - "Механическая голова" ("Дух нашего времени", 1920, Национальная галерея искусства, Вашингтон) Хаусманна?! Деревянная, с сантиметром на лбу, серийным номером, бумажником из крокодиловой кожи, шкатулкой для украшений, линейкой, деталями фотоаппарата, печатной машинкой и складным стаканчиком аки корона...
С 1927 года Рауль Хаусманн стал маниакальным фотографом. Нацисты, ясное дело, объявили его, как и многих, дегенератом и в 1933 году он спешно покинул Германию (жил на Ибице, в Париже, Цюрихе, Праге и, наконец, в Лиможе, где и умер в 1971 году).
Рауль Хаусманн имел такую привычку - уничтожать свои работы (не считая тех, которые в "благолепном" огне сожгли нацисты). А его фотографическое наследие долгое время пылилось на чердаке в доме дочери художника даже после ее смерти. Ныне - в Берлинской галерее.
После Второй мировой войны Хаусманн возобновил активную работу в живописи, фотографии и фотомонтаже, и в 1967 году состоялась его первая ретроспектива в Moderna Museet в Стокгольме.