Лида уже месяц как жила в странной, невыносимой тишине. Не той, что бывает ночью, когда в доме только тикают часы и посапывает муж, а той, что проникает в уши даже днём, и от которой сжимаются пальцы. Пётр стал другим. Не сразу, исподволь и по мелочам. Сначала стал короче в ответах, потом начал отводить глаза. Уходил на работу без поцелуя, возвращался, будто не домой, а на ночёвку. Но при этом убирал, готовил, выгуливал собаку. Спал с ней в одной постели, даже прижимал ночью, если ей снился дурной сон.
— Ты что-то хочешь мне сказать? — однажды спросила Лида за ужином, подливая ему суп.
Он отложил ложку, вздохнул, но не взглянул.
— Нет. Просто устал.
Она знала, что врёт, но не настаивала. И так уже несколько недель чувствовала себя как будто в затопленном доме: всё привычно, всё на месте, только дышать тяжело.
Утром муж ушёл, как всегда, чуть раньше восьми. Побрился, завязал шарф, бросил:
— Возьми в аптеке мне таблетки, у меня закончились.
И ушёл, не поцеловав. Лида стояла у окна, глядя, как его фигура ссутулилась за зиму, как осторожно он садится в машину. Раньше махал ей рукой. Сейчас даже не обернулся.
Она подошла к телефону. Остановилась. Прислонилась лбом к дверному косяку и прошептала:
— Да сколько можно... Петя, Петя...
И всё же набрала номер.
— Мам, привет! — голос дочери, бодрый, ободряющий, как всегда.
— Олечка… Слушай, я, наверное, к тебе приеду. На недельку. Просто... мне как-то не по себе дома.
— Приезжай, конечно! Хочешь, я тебя заберу? Или сама?
— Сама, — тихо ответила Лида. — Папе я пока не говорила. Не хочу объяснять. Я просто устала, дочка...
Оля ничего не стала уточнять. Они были близки с матерью, она обязательно ей все расскажет при встрече.
Лида положила трубку. Присела на край кровати. Потом встала, достала с антресоли маленький синий чемодан, тот самый, с которым ездила в санаторий три года назад. Начала складывать вещи: несколько кофт, платье, крем для лица, туфли на невысоком каблуке.
Вдруг услышала, как повернулся ключ в замке.
— Что?.. — только и успела прошептать. Часы показывали без десяти девять. Петя вернулся раньше обычного.
Пётр влетел в прихожую, бросил куртку прямо на тумбочку и, не снимая ботинок, шагнул в спальню.
— Это что за сборы?! — голос его звенел, как струна.
Лида повернулась к нему лицом, не отпуская юбку, которую уже собиралась уложить в чемодан.
— Я уезжаю к Оле. На недельку.
— Ты с ума сошла?! Почему?!
— А то ты не знаешь? — спокойно, но с надрывом сказала она. — Посмотри на себя, Петя. Ты как чужой. Я не могу жить, не зная, что происходит. Ты молчишь, злишься. Я... я просто устала от этой стены.
Он стоял, тяжело дыша. На щеках его выступили пятна.
— Лида... — начал он и осёкся. Провёл рукой по лицу. — Стой. Я сейчас всё скажу. Только не уходи. Послушай.
Она села на кровать, сложив руки на коленях. Чемодан остался стоять открытым, будто ждёт команды: продолжить или закрыться.
Пётр замолчал. Смотрел в пол, словно искал в старом ковре подходящие слова.
— У меня... есть дочь, — выдавил он наконец. — Ей двадцать шесть. Я... я изменил тебе. Несколько раз со своей коллегой. Тогда... у неё был развод. Я пожалел. Она была... слабая.
Лида не шелохнулась.
— Это было давно. Потом всё прекратилось. Я не поддерживал с ней связь. Думал, что всё в прошлом. Но... недавно она сказала, что у нас есть дочь, что она от меня.
— Ты уверен? — спросила Лида. Голос её был удивительно ровным.
— Я сделал тест. Подтвердилось.
— И как её зовут?
— Лада... Раньше была Жанна, как мать. Потом сменила имя. Не хотела быть как она.
Лида опустила глаза. Несколько секунд висело глухое молчание.
Пётр резко сел рядом, сгорбился, спрятал лицо в ладонях.
— Я не знал, как тебе сказать. Боялся, что подумаешь, будто Жанна теперь хочет от нас что-то получить. Мол, узнала об отце и пришла за своей долей наследства. А у меня... у меня и так голова кругом. Я не знаю, чего она хочет.. И... прости. Просто прости.
Лида не ответила. Медленно встала, закрыла чемодан, но не убрала его. Повернулась к мужу и тихо сказала:
—Ладно, я останусь, но только на ночь. Мне нужно подумать. —И ушла в ванную, плотно закрыв за собой дверь.
Пётр остался сидеть на краю кровати, как школьник после замечания.
Ночь выдалась беспокойной. Пётр крутился рядом, вздыхал, вставал пить воду, возвращался, ложился, словно не мог найти себе места. Лида лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и не знала, что делать со своим телом, со своими мыслями, с этим домом, в котором вдруг поселился кто-то невидимый третий.
Она не плакала. Только временами, когда Пётр поворачивался к ней спиной, прижимала ладонь к животу, будто пыталась унять боль, которой там, по идее, не должно было быть. Слишком много всего: дочь, измена, двадцать с лишним лет лжи. Но больше всего её пугала не сама Жанна, а то, что она верит ему. Верит, что он мучился, не знал, как сказать. Верит, что испугался.
А под утро, когда тьма за окном начала редеть, как тонкий лёд, и комната наполнилась синим полусветом, Лида вдруг вспомнила странную фразу, которую Пётр бросил пару месяцев назад.
— «Так надо», — сказал он тогда, когда оформлял документы на жильё, которое купил для старшего сына.
Она удивилась:
— Кому надо?
А он отмахнулся:
— Не начинай.
И вот теперь эта Лада… Или всё-таки Жанна? Та самая, из соседнего офиса. Лида её помнила: строгая, быстрая, немного резкая. Несколько раз сталкивались у лифта. Та всегда смотрела как-то в упор, но не здоровалась. Вечно с телефоном, с сумкой через плечо. Молодая, высокая, с идеальной осанкой. «Успешная», — подумала тогда Лида. А теперь вспоминает и всё холодеет внутри: значит, всё это время она была рядом?
Лида поднялась с кровати. Пётр, наконец, уснул крепко, на боку, с поджатой рукой. Она тихо вышла на кухню, включила чайник, обняла себя за плечи и присела на табурет. Её била лёгкая дрожь.
Раз дочь… пусть будет. Она уже не знала, куда деваться от этой мысли, и оттого прижала её к себе, как прижимают чужого котёнка, которого жалко выбросить на улицу.
Вскоре чайник закипел. Она плеснула себе кипятка, бросила в чашку пакетик, села и уставилась в окно. Мир за стеклом был прежним. Тот же двор, та же сирень под подъездом, тот же серый асфальт. Только внутри неё было ощущение, будто она переехала в другую жизнь.
Когда Пётр вошёл на кухню, он выглядел измученным. Не глядя на неё, налил себе воды и долго пил, опираясь на раковину.
— Я подумала, — тихо сказала Лида, не оборачиваясь, — что хочу с ней познакомиться. С Ладой.
Он вздрогнул. Поставил стакан.
— Ты уверена?
— А ты не уверен? — в голосе Лиды не было упрёка. — Если она твоя дочь, и ты всё это признаёшь… если ты, действительно, не хочешь скрывать, как говорил, тогда пусть приходит в этот дом, к своему отцу.
Пётр помолчал, потом будто повеселел.
— Она согласна. Я вчера написал ей. Сказал, что всё рассказал тебе. Она… хочет прийти.
Лида обернулась.
— Сегодня хочет прийти?
— Да. Вечером.
Она медленно поднялась со стула.
— Мне надо на рынок мясо купить. Чем-то же надо угостить ее? —Пётр молча смотрел ей вслед, пока она надевала пальто, повязывала платок, брала авоську. На мгновение показалось, что она просто пошла за продуктами, как в любой другой день их жизни.
Но Лида остановилась в дверях, обернулась.
— Только если ты будешь юлить или прятать глаза, я не стану молчать. Понял?
— Понял, — глухо отозвался он.
Она ушла. А он остался стоять в кухне, вцепившись пальцами в край стола, и впервые за долгое время почувствовал, как отступает сдавливающая грудь тяжесть.
К шести Лида накрыла стол. Простой, но аккуратный ужин: борщ с чесноком и зеленью, куриные котлеты, пюре, соленья, чайник с чаем и печенье, покупное, но свежее. Скатерть погладила, тарелки расставила как в праздники. Только руки чуть дрожали, и ноги вели её будто сами по себе, как у актрисы перед выходом на сцену.
Пётр молчал. Сидел в комнате, глядел в окно, иногда вставал, ходил из угла в угол. На вопросы отвечал коротко. Лида чувствовала: ему не легче. Он ждал, боялся, и при этом будто надеялся на что-то.
Без пятнадцати семь раздался звонок в дверь.
— Я открою, — сказала Лида.
Подошла к двери, не торопясь. Руки снова затряслись, она спрятала их в карманы фартука. Глубоко вдохнула и открыла.
На пороге стояла она, та самая девушка из соседнего офиса. Только теперь без сумки, без спешки, в простой серой рубашке и прямых джинсах. Волосы распущены по плечам, в руках держала маленький букет ромашек.
— Здравствуйте, — сказала она негромко. — Я... Лада.
— Проходи, — ответила Лида, не улыбаясь, но отступая в сторону. — Мы тебя ждали.
Пётр вышел в коридор. Молча кивнул. Лада подошла и, на мгновение колеблясь, протянула ему букет.
— Это для неё, — сказала она, кивнув в сторону Лиды. — Просто... я не знала, как правильно.
— Спасибо, — отозвалась Лида, беря цветы.
Они прошли на кухню. Сели. Несколько секунд тишины. Лида медленно разливала борщ. Лада смотрела по сторонам, будто запоминая каждую деталь. Пётр тер ладони, как будто пытался стереть что-то с кожи.
— Я видела вас раньше, — сказала Лида, поставив перед девушкой тарелку. — В нашем здании. Вы ведь работаете этажом ниже?
— Да, — кивнула Лада. — Уже три года. Тогда я и узнала, кто мой отец. Видела его на парковке, у офиса. Потом... начала замечать, как вы с ним приходите и уходите. И, как ни странно, стало больно. Раньше мне было всё равно. Я просто жила. А потом поняла, что отец рядом, и не знает обо мне.
— А мама твоя?.. — тихо спросила Лида, не поднимая глаз.
— Она умерла два года назад. — Лада сказала это спокойно. — Мы почти не общались. Она злилась на него до конца. А я… устала. Не хотела быть похожей. В шестнадцать поменяла имя. Стала Ладой. Думала, будет легче.
Пётр тихо сказал:
— Ты должна знать, что мать твоя даже словом никогда не обмолвилась, что у нее есть дочь от меня.
Лада чуть опустила голову, не глядя на отца.
— Зато теперь знаете. Просто хочу, чтобы вы меня признали. И да, не скрою, хочется и от вас ждать помощи, хотя бы с жильем. Меня зависть съедала, когда услышала, что вы двоих своих официальных детей обеспечили квартирой. .Мне кажется, буде справедливо, если вы поможете и мне.
Лида подняла голову.
— Ты знала, что я жена твоего отца?
— Конечно. Я видела вас вместе. Как-то раз слышала, как вы разговаривали о каких-то квартирах. Иногда вы говорили по телефону в коридоре, не замечая, что я рядом. Я знала, что он хороший муж. Что у вас чуть ли не образцовая семья.
Лида встала. Подошла к подоконнику, поставила ромашки в воду. Повернулась.
— А если бы Петя не признал? — жестко спросила она.
— Тогда я сказала бы вам, чтобы он больше не жил, как будто меня нет. У меня есть копия экспертизы.
В комнате повисла тишина. Только тикали часы. Где-то на улице лаяла собака.
Лида посмотрела на Петю. Он сидел, глядя в стол, руки сжаты в кулаки. И было в его позе что-то детское, испуганное. Такой он был только один раз, когда его отец умирал, и он молча стоял у палаты, не решаясь войти.
— Что ж, — сказала Лида наконец. — Дочь, значит, дочь. Я не из тех, кто делает вид, будто ничего не было. Если ты его ребёнок, ты имеешь право. Не только на признание. На всё остальное тоже. Я скажу так: Петя, раз ты купил Роману с Олей жильё, купи и Ладе. Это будет по справедливости.
Петр поднял голову. В глазах стояли слёзы.
— Ты уверена?..
— Уверен ты должен быть. Я просто говорю, как правильно.
Лада сидела, не двигаясь. Потом встала и подошла к Лиде, посмотрела прямо в лицо.
— Спасибо, — сказала она негромко. — Я не ждала этого.
— Я тоже не ждала, — сказала Лида. — Но теперь мы не можем делить детей на официальных и рожденных вне брака, ты же не виновата в том, что твоя мать та к поступила. Это мне больно представить, что муж мне изменял…—Они смотрели друг на друга ещё несколько секунд. Потом Лида посмотрела на стол.
— Ешь, а то остынет.
— Спасибо, — повторила Лада и села за стол.
А Лида снова села на своё место и почувствовало какое-то странное спокойствие.
Прошла неделя. Лида никуда не уехала. Чемодан так и стоял в углу спальни закрытый, но не убранный, как напоминание о грани, за которой всё могло бы быть иначе.
Пётр стал тише. Меньше говорил, меньше суетился, чаще просто сидел. Но взгляд у него изменился. В нём появилась та осторожность, которая бывает у человека, переступившего черту и осознавшего, сколько раз он мог всё потерять. И теперь ходил по дому как по тонкому льду.
Лида не устраивала сцен, но и нежности не проявляла. Она делала всё по дому, как обычно: убирала, стирала, варила суп.
Однажды вечером она вошла в комнату, где Пётр сидел у компьютера, и спросила:
— Ты говорил с Ладой? —Он обернулся.
— Да. Мы выбрали район. Она хочет поближе к работе.
— И что?
— Я перевожу ей деньги на счёт. Пусть покупает сама. Просто пока как помощь.
— Почему пока? — спокойно уточнила Лида.
— Не знаю. Наверное, боюсь, что... — он осёкся. — Что сделаю что-то не так.
Лида подошла ближе, облокотилась на дверной косяк.
— Ты уже сделал не так. Теперь просто не запаздывай с тем, что всё равно неизбежно. Дочь — это не пункт в списке. Это человек. И ты ей должен даже как в качестве компенсации алиментов.
— Я понимаю. Я ей помогу и не только с квартирой.
— Вот и хорошо, — сказала Лида и уже почти вышла, но остановилась. — Знаешь, Петя, я ведь не вру. Я правда гордилась тобой. Рассказывала подругам, как ты хороший муж, отец, дед. А теперь… теперь я просто молчу, мне придется постоянно держать рот на замке.
Он ничего не ответил. Только слегка ссутулился, будто слова её придавили его к стулу.
Через пару месяцев Лида сама позвонила Ладе. Спросила, устроилась ли она, как квартира, есть ли всё необходимое. Та немного удивилась, но голос её был тёплый.
— Спасибо вам, — сказала она. — Я знаю, что без вас отец бы не решился.
— Он бы, возможно, решился, — спокойно ответила Лида. — Но это все могло бы быть по-другому. —Помолчали пару мнут, никто не отключился, Лида продолжила:
— Если хочешь, приезжай к нам как-нибудь. Испеку пирог. У меня есть хороший рецепт с вишней.
— Я… я подумаю. Спасибо. Я не ожидала… этого от вас… Мне всегда казалось, что вы меня возненавидите.
— Не надо думать, казаться может всякое, но мы люди и должны строить эти новые отношения.
Лида отключила телефон и пошла на кухню. Замесила тесто. Поставила чайник. Тихо, спокойно, как будто вокруг снова стало больше воздуха.
Через месяц она сидела во дворе на лавочке. Было прохладно, но ярко. Весна подходила к концу, в сирени уже прятались первые белые лепестки. К ней подошла соседка, села рядом.
— Слышала, у твоего мужа дочка объявилась. Вроде взрослая уже?
Лида не вздрогнула, не удивилась. Только усмехнулась.
— Объявилась… громко сказано. Просто заняла своё место.
— А ты её приняла?
— А у меня был выбор?
Соседка смутилась.
— Не знаю... Я бы не смогла.
— Ты просто не была в моей шкуре, — тихо ответила Лида. — А я вот смогла, потому что жить с враньём тяжелее, чем с правдой.