Мне тридцать пять, и я до сих пор слышу мамин голос в голове — резкий, как лезвие, срывающийся в крик, когда она говорила про отца. «Твой папаша — предатель, Лена, запомни это!»
Я была совсем маленькой, лет шесть, когда эти слова впервые врезались в меня, как осколки стекла. Я сидела на полу в нашей тесной кухне, сжимала в руках потрепанную книжку про Карлсона, которую папа подарил мне перед уходом.
Я устроила истерику, что мама не сказала мне о том, что папа приезжал и хотел меня взять на прогулку. Плакала, кричала. Мама выхватила книжку, разорвала на куски и швырнула в мусорное ведро. Я плакала, а она кричала: «Не смей реветь из-за него!»
Не люби! Нельзя...
Я не понимала, почему нельзя любить папу. Почему нельзя взять его за руку, как раньше, когда он водил меня в парк, покупал сахарную вату и смеялся, когда я пачкала щёки сладкой пеной.
Мама запрещала мне видеться с ним. Она говорила, что он ушёл к другой женщине, что он нас бросил, что я должна его презирать. Но я не могла. Что он мне сделал?! Он же от мамы ушел! Я тут при чем?!
Я скучала по его тёплым рукам, по его голосу, по тому, как он называл меня «принцессой».
Когда я спрашивала, можно ли позвонить папе и возмущалась отказом, она взрывалась: «Ты такая же, как он! Неблагодарная!»
Я научилась молчать, но обида росла во мне, как сорняк, который никто не выдергивал. Даже скажу больше - я ненавидела её за это — за то, что она отняла у меня отца, за то, что сделала его чужим. Восстановить общение с отцом так и не вышло, он поги6, когда мне было 15 лет.
Я росла, училась, вышла замуж. С Мишей мы были счастливы — по крайней мере, я так думала.
Он был добрым, смешил меня, возился с нашей дочкой Аней, когда она родилась.
Я смотрела на него, как он качает её на руках, и думала: «Вот оно, моё счастье. Я не повторю маминых ошибок».
Но потом родился наш второй ребёнок, Ваня. Он оказался более сложным, чем Аня. Декрет, бессонные ночи, колики, бесконечные пелёнки — я утонула в этом. Миша стал отдаляться. Он задерживался на работе, молчал за ужином, а я была слишком уставшей, чтобы замечать.
Однажды вечером я позвонила ему с очередным вопросом про то, когда его ждать, он что-то рассказал про "срочные встречи" и забыл отключить телефон. Я слушала его разговор с другой, смех, грязь про меня. Что я толстуха, он меня не любит, не хочет, мой удел пеленки и вообще я никуда не денусь
Я сидела, будто окаменев. Ваня заснул у меня на руках, а я не могла вымолвить ни слова.
Вернувшийся Миша после пары слов всё понял. На следующий день сам ушёл. Просто собрал вещи и ушёл. Еще и с дочерью попрощался. Картинно так, с пафосом: "Мама не простит, я не могу с вами жить".
Сделал меня виноватой
Аня, моя шестилетняя Аня, побежала за ним к двери, крича: «Папа, не уходи!».
И меня больше всего одолевала злость на дочь. Как она не понимает?! Почему она ему верит?! Я сидела и думала: «Как мама. Я стала такой же, как она».
Прошёл год. Миша иногда звонит, хочет видеть детей. Аня ждёт его звонков, её глаза загораются, когда она слышит его голос. Она рассказывает, как папа повёл её в кафе, как подарил ей набор для рисования. А я... я не могу этого выносить.
Срываюсь на ребенка за испачканные во время прогулок с отцом вещи. За забытую заколку. За опоздание на 10 минут.
Это он. Это с ним. Пусть следит. Пусть проверяет.
Каждый раз, когда она говорит о нём, во мне всё кипит. Я ловлю себя на том, что хочу запретить ей с ним видеться.
Хочу крикнуть: «Он нас предал, Аня! Он не достоин твоей любви! Прекрати!»
Но я молчу, потому что знаю, как это — слышать такие слова от матери. Знаю, как они ранят.
Однажды вечером Аня пришла ко мне с телефоном.
— Мам, папа звонил. Он хочет, чтобы я приехала к нему на выходные. Можно?
Я посмотрела на её счастливое лицо, на её глаза, такие же, как у Миши. И во мне всё перевернулось. Я хотела сказать «нет», хотела вырвать телефон из её рук, как мама когда-то вырывала у меня папины книжки.
Но вместо этого я подумала и сказала:
— Я не знаю, что делать, Ань. Дай мне подумать. Пока не знаю планы...
Я сидела в темноте, пока дети спали. Вспоминала мамины крики, её слёзы, её ненависть. Я поняла, что становлюсь такой же. Моя обида на Мишу, моя боль — они тянут меня вниз, заставляют видеть в Ане врага, когда она говорит о папе.
Но она не виновата. Как не была виновата я, когда мама кричала на меня из-за отца.
На следующий день я позвонила Мише. Голос дрожал, но я сказала:
— Забирай Аню на выходные. Она скучает.
Он помолчал, потом тихо ответил:
— Спасибо, Лен.
Я положила трубку и заплакала. Не от боли, а от облегчения. Я не хочу быть как мама. Не хочу, чтобы моя дочь росла с обидой, как я. Я до сих пор злюсь на неё, на маму, за то, что она украла у меня отца, бабушку, целую половину моей семьи. Но теперь я понимаю её боль. Понимаю, почему она так делала.
И всё равно не могу её простить. Но я не хочу, чтобы Аня когда-нибудь смотрела на меня так же, как я смотрю на свою мать.
Я взяла Анин рисунок с холодильника — там она нарисовала нас всех: меня, Ваню, Мишу и себя.
Может, ещё не поздно? Может, я смогу не повторить её ошибок?