Фелиция Бауэр спровоцировала у Кафки настоящее опьянение литературным творчеством. В короткое время друг за другом появляются «Приговор», «Превращение» и несколько глав романа об Америке. Письма к Фелиции и литературные тексты стимулируют друг друга, потому что они пишутся примерно на одном и том же уровне. Фелиция немногим более реальна, чем вымышленный персонаж, а потому она непосредственно вовлечена в процесс письма. «Теперь же я раздвинул свою жизнь мыслями о Вас. Но даже и это связано теперь с моим писательством». Но, кроме того, Фелиция, оставаясь частью литературного вымысла, представляет и независящую от него действительность, с которой необходимо считаться. Именно письмами к Фелиции Кафка оказывается втянут в новую сферу жизни, хотя и она остается вписана в сферу писательского вымысла: «Только приливы и отливы писательства властны надо мной и все во мне определяют».
Опасность обнаружилась в тот момент, когда Фелиция наконец устала от «бессмыслицы писем» и стала настаивать на личной встрече. Кафка встревожен. Он предупреждает ее: «Я едва здоров для жизни в одиночку, но не для жизни в браке и тем паче не для отцовства». Он объясняет, что пригоден только для писательства и, если его лишить письма, от него ничего не останется. «Но захоти я к кому-то приблизиться, принять в ком-то участие — вот тут-то беды и подступают со всей неотвратимостью. Оказывается, что я ничтожен, а с собственным ничтожеством что поделаешь?». Ей следует быть готовой к тому, что при личной встрече он проявит себя «ничтожеством», кем он и является во всем, что не относится к литературе. Такой, как он, не подойдет никому, ведь не на что рассчитывать в случае с человеком, который, когда не пишет, остается лишь своей тенью.
В поздней дневниковой заметке мы читаем:
«Но я совсем в другом мире, однако притягательная сила мира человеческого столь огромна, что в одно мгновение она может заставить обо всем забыть. Но притягательная сила и моего мира тоже велика, те, кто любит меня, любят меня потому, что я «покинутый", но все же, может быть, и потому, что они чувствуют, что в счастливые времена я в этом своем мире обретаю свободу движения, которой здесь начисто лишен.
Чтобы ощутить «свободу движения», Фелиции пришлось бы погрузиться в тексты Кафки. Но если такое и случалось, то весьма редко. 11 декабря 1912 года, сразу после публикации «Созерцания», Кафка прислал Фелиции экземпляр вместе с письмом, в котором намекает на их первую встречу у Брода: «Слушай, будь поласковей с моей бедной книжицей! Это как раз те самые листки, которые я перебирал в наш с Тобой вечер».
В последующих письмах он не раз упоминает об этой первой опубликованной им книге. Но до конца декабря Фелиция никак на это не реагирует. Он разочарован и устраивает ей сцену ревности. Он уничижительно пишет о тех авторах, которых она ему хвалила.
До подлинной причины ревности он добирается лишь в следующем, написанном ночью письме: «Тебе не нравится моя книжка — точно так же как не понравилась тогда моя фотография. Само по себе это было бы не так страшно, ведь там по большей части старые вещи, хотя все-таки это какая-то часть меня — и, выходит, чуждая Тебе часть. Но Ты же ничего не говоришь, один раз, правда, пообещала, но и после этого молчишь».
Обида глубокая, она задает настроение последующих писем. Кафка отпускает многочисленные саркастические замечания о знакомых и писателях, о которых Фелиция лестно отзывается в своих письмах. О Ласкер-Шюлер, к примеру, он говорит: «Я ее стихов терпеть не могу, я ничего в них не ощущаю, кроме скуки от их пустоты и отвращения к их искусственной выспренности». Или об Артуре Шницлере: «Шницлера я вовсе не люблю и почти не уважаю; разумеется, кое-что он умеет, но крупные его вещи, пьесы и проза, переполнены, на мой взгляд, каким-то тряским месивом самой омерзительной писанины. Сколько его не принижай, все равно будет недостаточно».
С тем фактом, что Фелиция либо мало, либо вовсе не высказывается о его литературных трудах, Кафка способен мириться, лишь покуда он находится в фазе творческого подъема. Но стоит потоку письма начать иссякать, как на смену приходит озлобление против Фелиции, которое он по своему обыкновению маскирует самоупреками: «Какие же страдания я на Тебя навлеку», — пишет он, а затем: «Разумеется, я всегда и во всем оказываюсь виноватым».
В фазе озлобления признания в любви чередуются с предостережениями.
«Что Ты любишь меня, Фелиция, это мое счастье, но уверенности и силы мне это не придает, ведь Ты можешь и обманываться на мой счет, вдруг это я своими писательскими художествами Тебя лишь с пути истинного сбиваю, Ты ведь меня и не видела почти, и не говорила со мной толком, и от молчания моего вдоволь не настрадалась, не знаешь о случайных и неизбежных приступах отвращения, которое, быть может, вызовет в Тебе близость моего присутствия».
Он уверяет ее в любви, но ни за что не готов ручаться. После непродолжительных виляний из стороны в сторону Кафка объявляет, что готов встретиться. 19 марта 1913 года он пишет: «Я еду в Берлин ни с какой иной целью, кроме как с той, чтобы сказать и показать Тебе, введенной в заблуждение моими письмами, каков я на самом деле. Присутствие неопровержимо».
Теперь им представится случай к своему ужасу осознать, насколько они по-прежнему друг другу чужие, несмотря на все те письма, которыми уже обменялись. Кафка прибыл в Берлин в пасхальную субботу 22 марта 1913 года. Он остановился в гостинице «Асканийское подворье» и ждал весточки от Фелиции. Они встретились только к полудню воскресенья и провели несколько мучительно бессодержательных для Кафки часов в прогулках по Груневальду. Он искал близости в письмах, действительная близость его парализовала. Непосредственное присутствие стесняло, не хватало промежутка, который в его случае мог возникнуть, лишь покуда он представлял ее себе мысленным взором в переписке, то есть в процессе письма. Фелиция искала встречи, а он боялся этой встречи, потому что не хотел потерять себя.
Уединение в творчестве, без которого ему не обрести себя, он описывает так: «Писать — это ведь раскрываться до самого дна; даже крайней откровенности и самоотдачи, допустимой в общении между людьми, такой, когда, кажется, вот-вот потеряешь себя, чего люди, покуда они в здравом уме, обычно стараются избегать, ибо жить, покуда жив, хочет каждый, — даже такой откровенности и самоотдачи для писательства заведомо бесконечно мало. Вот почему никакого одиночества не хватит, когда пишешь, и любой тишины мало, когда пишешь, и никакая ночь не бывает достаточно темна. Я часто думаю, что лучшим образом жизни для меня было бы, если бы меня заперли с пером, бумагой и лампой в самом дальнем помещении длинного подвала. Еду пусть бы мне приносили и ставили от моей комнаты как можно дальше, при входе в подвал. Поход за едой, в халате, минуя все подвальные своды, был бы единственной моей прогулкой. Потом я возвращался бы за стол, долго, со вкусом ел и снова принимался бы писать. Ах, что бы я тогда написал! Из каких глубин бы черпал!»
При первой личной встрече с Фелицией 27 мая 1913 года в Берлине ему не достает именно такого простора для игры, не хватает воздуха, чтобы дышать. Оба написали столько писем, и вот теперь, во время прогулки по Груневальду, им нечего друг другу сказать. Впрочем, его попытки приворожить женщину «лишь с помощью письма» на этом не заканчиваются. Но теперь образ Фелиции распадется для него надвое. С одной стороны, Фелиция, которая как будущая невеста угрожает его писательству, из-за чего он старается слишком не сближаться и в решающий момент отстраняется. С другой стороны, есть Фелиция, которая, как он ждет, подготовит его к действительности. «Иногда я думаю: Фелиция, у Тебя такая власть надо мной — так преврати же меня в человека, способного на все само собой разумеющееся!».
Что означает писать ради самой жизни? Философ Рюдигер Сафрански в своей книге «Кафка. Пишущий ради жизни» (16+) из серии «Персона и контркультура. Биография (Лёд) исследует феномен Франца Кафки — человека, который не просто занимался литературой, а буквально состоял из неё. Автор показывает, как творчество может стать не профессией, а способом существования, принося одновременно мучения и моменты абсолютного счастья: