Шёл 2000 год. Зима. Таня в очередной раз сбежала. Снова оставила дочерей-подростков с двухлетней малышкой на попечении старенькой, сгорбленной бабушки мужа. Алёша, ее муж, буйный двухметровый бугай, выскочил следом, всклокоченный, но не догнал. Пигалица против медведя – шансов мало.
В ночь побега сени остались распахнутыми. Висели там тушки подсвинков, соленое сало в ящике, туеса с топленым маслом – зимние запасы, вымороженные стужей. Всё это добро к утру растащила и обглодала забежавшая свора собак. Убыток – горький итог семейной ссоры.
К матери Таня не пошла. Та давно твердила: «Брось этого Алёшу!» Боялась нравоучений. Побежала к подруге, на самый дальний конец деревни.
Чернильная зимняя ночь поглотила бесцветные сумерки. Полная луна, словно любопытный страж, скользила за ней по острым пикам елей. В родной деревне Таня ночью не боялась – знала каждый пень, каждую тропинку. Тишина была звенящей, ни души.
Работая заведующей клубом, Таня умудрялась подрабатывать ветеринаром. Ловко «подкладывала» скотину. Лишь жеребцов валили на землю трое мужиков, а она, быстрая и точная, проводила операцию. Шутила при этом с горьковатой усмешкой:
– Я с любым мужиком управиться могу! На раз-два. Так что не советую ссориться!
Деревня большая, клуб – ее жизнь: проводы в армию с напутствиями, самодеятельные концерты. Таня неизменно стояла в центре хора, в ярком народном костюме. Голос лился чистый, сильный. И сама – симпатичная: чуть за тридцать, с густой каштановой косой, бархатными карими глазами. Неудивительно, что крутился возле нее в клубе разведенный мужик, Петром его звать. Хлюст назойливый, все лез с пошлыми уговорами:
– Давай попробуем разочек! Узнаешь, какой я в постели – сама не отпустишь! – заливался соловьем.
– Отвяжись! – отрезала Таня. – Свой-то надоел!-
А свой, Алёша, ревновал. Особенно когда в запой уходил. Тогда и кулаки в ход шли. Правду говорят: ревнивый – что вшивый, покоя не знает. Женщинам, конечно, приятно, когда их чуть ревнуют. Но чуть!
У матери Тани было девять детей. У нее – пока трое. «Еще не вечер», – поговаривали бабки на лавочках.
Судьба испытывала ее. Попала в аварию, машина измяла тело. Четыре долгих месяца в областной больнице, несколько операций. Сестры приезжали за пятьсот километров, дежурили у постели, терпеливо расчесывали свалявшиеся волосы – отрезать она не позволяла.
Позже, с горькой усмешкой, вспоминала Таня:
– После больницы один мне в лицо бросил: «Теперь уж не женщина! Не родишь!» А я всем доказала! Третью дочь родила!-
Наутро после побега Таня была уже дома. Хозяйка. Легкий морозец щипал щеки. Она, в вязанной кофте, с голой шеей, носила тяжелые ведра с пойлом коровам, пар клубился над остывающей жижей.
Потом захотелось побаловать семью. Фаршированные блинчики, по бабушкиному рецепту. Мяла сырой мясной фарш, заворачивала в тонкие блины. Ставила в жар русской печи. Аромат запекающегося мяса плыл по избе, густой и сытный, вырываясь на улицу с каждым скрипом двери.
Вечером Таня с Алёшей подсчитывали убытки от собачьего пира. Словесная перепалка, взаимные упреки – ритуал после бури.
Потом легли спать. Алёша, как всегда, уткнулся лицом ей подмышку. Шумно, глубоко втянул воздух. Любил запах ее пота – острый, животный, настоящий. Таню это коробило. «Только звери так нюхают», – думала она с отвращением.
А потом... Потом было примирение. Страстное, неистовое, безумие молодых тел, сведенных вместе яростной любовью-ненавистью. Горели щеки, спуталось дыхание. Дети спали, бабка ворочалась на печи – никто не мешал.
И были у Тани эти несколько минут – короткие, душу выворачивающие. Минуты, когда боль и страх отступали, и теплилась в сердце хрупкая, обманчивая надежда. Надежда на лучшее.
***