— Людочка, вот это мы точно заберём, ты ведь всё равно этим не пользуешься, — Анжела умудрялась одновременно руководить своим мужем, моей матерью и перебирать вещи в гостиной. — Стас, дорогой, неси в машину, аккуратненько.
— И как давно ты тут распоряжаешься? — я мягко, но настойчиво развернула двоюродную сестру за худые плечи. Её льняное платье, которое должно было выглядеть просто и со вкусом, на ней смотрелось как униформа стервятника. — Что, опять? Всё, что вывезли в прошлый приезд, уже продали? Я случайно наткнулась на твой профиль на «Авито». Ты превратила дом моей матери в свой личный склад и источник дохода!
— Это называется модным словом «расхламление»! — прошипела Анжела, вырываясь. — Люди за это огромные деньги платят специалистам. А я твоей тёте, между прочим, помогаю совершенно бесплатно!
Эта мародёрша в дизайнерском льняном сарафане с бесцеремонностью таможенника распахнула стеклянные дверцы маминого серванта из карельской берёзы. Нет, вы только посмотрите на эту наглость! Анжела, моя двоюродная сестрица, самопровозглашённая блюстительница семейных традиций и главный специалист по экспроприации чужого имущества, скользила своими наманикюренными пальцами по гжельскому фарфоровому сервизу, который папа подарил маме на серебряную свадьбу.
— А это что за сокровище? — пропела она с интонацией лисы из русской сказки, завидевшей колобка. — Ручная роспись? Дореволюционный?
Моя мама, Людмила Петровна, стояла рядом с видом смотрителя музея, которому начальство велело не мешать важному гостю трогать экспонаты руками. Её мягкая, нерешительная натура всегда была для Анжелы открытой дверью.
— Это… подарок Виктора, — с тихой гордостью ответила она. — Папа твой заказывал его у мастера в Гжели. Каждая чашечка расписана вручную, нет двух одинаковых.
— Да ты что! — Анжела выдохнула с таким притворным восторгом, будто только что обнаружила яйцо Фаберже. — Вот бы нам такой… Мы как раз гостиную в новой квартире обставляем, в классическом стиле. Этот сервиз идеально бы вписался.
— Зачем вам новый сервиз? — не удержалась я, подходя ближе. — Старый, вывезенный отсюда же, уже некуда ставить?
— Катенька, — голос мамы дрогнул, в нём слышалась мольба. — Ну зачем ты так… Не начинай.
— Для сохранения семейной памяти, — проигнорировала меня Анжела, поглаживая блюдце с причудливым синим узором. — У тебя здесь столько всего, Людочка… Пылится без дела. А для нас так дорого каждое напоминание о наших предках, о нашей общей истории!
В этот самый момент из кухни, словно чёрт из табакерки, вынырнул её супруг Станислав, держа в обеих руках массивный тульский самовар, начищенный папой до зеркального блеска.
— Анжел, глянь, какой агрегат! С медалями! Сюда же литров десять чая войдёт! Будем на даче гостей поить!
Глаза Анжелы вспыхнули. Клянусь, я увидела в них не просто значки доллара, а целый калькулятор, подсчитывающий прибыль.
— Людочка, — она развернулась к маме, и её голос стал сладким, как пересахаренное варенье. — Мы бы его забрали… Ну зачем он тебе? Ты же одна теперь… Пока его начистишь, уже и вечер наступит. А я молодая, у меня сил много. Сохраню для потомков, для нашего Кирюши. Будет знать свои корни.
Мама замялась, на её лице появилась та самая растерянная улыбка, которая всегда означала, что она не помнит, обещала ли что-то, но боится обидеть отказом.
— Да, конечно… Если вам так нравится…
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Ещё немного, и я огрею эту парочку тем самым раритетным самоваром. После смерти отца год назад эти стервятники зачастили в наш дом в Сосновом Бору под предлогом «поддержать бедную вдову». И каждый раз их «поддержка» заканчивалась тем, что из дома исчезало что-то ценное.
— Поставь на место, — процедила я сквозь зубы, глядя прямо на Стаса.
— Кать, не вмешивайся, — Стас прижал самовар к своему внушительному животу. — Мы с Людмилой Петровной сами разберёмся. Это не твоё дело.
— Вы с ней разберётесь так же, как с её мельхиоровым столовым набором в прошлом месяце? И с богемскими фужерами до этого? — я сжала кулаки до боли в костяшках.
Мама испуганно схватила меня за руку.
— Доченька, пожалуйста, не надо ссориться… Они же ненадолго приехали…
«Ненадолго» — это их кодовое слово, означающее минимум неделю. С полным пансионом, трёхразовым питанием из маминых запасов и последующим вывозом ценностей в промышленных масштабах. Настоящие мародёры с фальшивыми улыбками.
— Знаешь что, мам… — начала было я, но в этот момент с улицы донёсся восторженный визг их сына-подростка Кирилла.
— Ма-а-ам! Па-ап! Тут в гараже «Волга» старая стоит! ГАЗ-21! Ретро! Я же как раз такую тачку хотел!
Ну всё. Финиш. Теперь придётся спасать папину реликвию, его лебединую песню. Он этой «старушкой» занимался все последние годы на пенсии, любовно реставрировал деталь за деталью. У него руки были золотые. А мама после его смерти сдувала с неё пылинки, как с самого дорогого сокровища.
И тут я поняла, что дальше молчать и терпеть нельзя. Это уже не просто бесцеремонность. Это грабёж средь бела дня, приправленный лицемерными речами о семейных ценностях.
Нашествие «родственничков» началось, как всегда, с безобидного звонка несколько дней назад.
— Лю-ю-юдочка, привет, родная! Как же мы соскучились! В нашем N-ске такая пыль, такая жара! Можно мы у тебя на даче пару деньков передохнём, воздухом подышим?
Пару деньков, как же. Вот уже третьи сутки они обживаются, как саранча на кукурузном поле, находя всё новые и новые предметы, которые, как выясняется, «им жизненно необходимы». С мамой они всегда действовали по одной схеме: чувствовали её мягкость и безжалостно этим пользовались.
Мама после смерти отца совсем сдала.
— Катенька, мне так страшно оставаться одной в этом большом доме, — плакала она мне в трубку по вечерам.
Мне было её до слёз жалко. И я, как последняя идиотка, поначалу думала, что общение с роднёй, пусть и с такой, поможет ей отвлечься. Ну и помогло! Вчера из погреба таинственным образом исчезли три банки с грибами, которые они с папой собирали. Позавчера — новый комплект постельного белья из шкафа. А сегодня утром я обнаружила, что оренбургский пуховый платок, тот самый, что я привезла маме из командировки, уже аккуратно сложен в дорожную сумку Анжелы.
Я приехала из своей шумной Москвы на выходные, чтобы побыть с мамой, а попала на финальную распродажу в антикварной лавке, где моя мать была и продавцом, и товаром одновременно.
— Катюша, будешь чай с пирогом? Яблочный, твой любимый, — мама выглянула из кухни с таким виноватым видом, будто это она, а не эти гарпии, устроила разграбление родового гнезда.
— Буду, — я демонстративно вытащила платок из чужой сумки, развернула его и с любовью накинула на мамины плечи.
На кухне Стас, этот сорокасемилетний мужчина с животиком, как у торговца пирожками на вокзале, уже уплетал третий кусок яблочной шарлотки.
— Катька, здорово! — он помахал мне вилкой, рассыпая крошки по скатерти. — А ты чего, надолго к нам в гости? Мать говорит, ты теперь большая шишка в Москве, финансовый директор в каком-то издательстве.
У меня от его фамильярности чуть глаз не задёргался.
— «К вам»? Да, Стас, я управляю финансами, — сказала я, принимая от мамы чашку с ароматным чаем. — А ты, я смотрю, всё так же мастерски управляешься с чужим имуществом? И дом уже не мамин, а ваш общий? Как интересно. Я вот тут, в Сосновом Бору, на улице Яблоневой, дом 5, у себя дома. А ты здесь кто? Гость или… стервятник, прилетевший поживиться?
— Катька, ну ты… Это… Злая какая-то стала, городская, — Стас с оскорблённым видом облизал вилку, будто я обвинила его во всех смертных грехах. — У нас на всё денег не хватает, кредиты, ипотека, а вы тут…
Вот это противопоставление «мы — вы» всегда вызывало у меня приступ изжоги. Особенно если учесть, что у Стаса с Анжелой внедорожник был новее и дороже моего, и дача под N-ском, и квартира в центре города. А у мамы — всего лишь этот старый, но любимый дом, где она выращивала свои флоксы и где каждая вещь хранила память об отце.
— Мам, ты зачем им ключи от гаража дала?! — спросила я, заметив, что массивная дверь в папину святая святых приоткрыта.
— Я не давала… — мама растерянно оглянулась. — Может, сами взяли… Анжела говорила, им нужны какие-то доски для их дачи…
Чёрт! Я пулей вылетела во двор. Папины вещи! Его инструменты, которые я дарила ему на последний день рождения, редкий набор для реставрации мебели. Их нельзя… Поздно. Кирилл уже тащил тот самый ящик с инструментами к их машине, стоявшей с распахнутым багажником. Анжела суетилась рядом, перебирая какие-то папины чертежи, а её муж с видом эксперта мерил рулеткой крыло «Волги».
— Вот эту хромированную штуковину снимем, — басил он, косясь на старый, но рабочий двигатель в углу гаража. — И вот те трубы заберём, на даче пригодятся для забора…
Инстинктивно, ничего не планируя, я схватила с верстака тяжёлый торцевой ключ. Это был уже не просто грабёж, это было осквернение памяти.
— Положи на место, — каждое слово давалось мне с трудом, голос был тихим, но твёрдым.
— Чего? — Кирилл обернулся, прижимая к груди отцовский ящик. — Мать сказала, бабушка разрешила…
— Положи, кому я сказала! Это папины инструменты! И никто их отсюда не заберёт.
На лице Анжелы отразилась вся гамма эмоций — от досады из-за сорвавшейся сделки до праведного гнева.
— Катя, ты чего тут раскомандовалась? — она упёрла руки в боки. — Мы с твоей матерью всё обсудили!
— На дачу увезём, — нагло добавил Стас, — ей-то они всё равно без надобности. А у нас ремонт.
Я шагнула вперёд, силой вырвала ящик из рук обалдевшего подростка и с такой силой грохнула его на верстак, что гаечные ключи внутри него протестующе зазвенели.
— Что ещё из чужого дома вы собрались утащить? — внутри меня поднималась ледяная ярость. — Может, сразу фундаментные блоки? Или крышу?
— Да ты… — Стас побагровел. — Ты вообще тут не живёшь! Приезжаешь раз в месяц! А мы Людмиле Петровне по хозяйству помогаем!
— Ага, помогаете! Как колорадские жуки картофельному полю — подчистую!
Я резко развернулась к Анжеле.
— Вы с какой целью сюда приехали? Эрмитаж грабить?
— Катенька, не надо…
Мама появилась в дверях гаража. Её глаза, как всегда, молили о мире, а лицо выражало готовность отдать последнее, лишь бы не было скандала.
— Люда, — Анжела тут же кинулась к ней, как к последней надежде. — Ты же сама сказала, что Стас может забрать инструменты для дачи!
— Я… — мама запнулась, и по её лицу было видно, что она не помнит ничего подобного.
— И насчёт гжельского сервиза мы договорились! — подхватил Стас.
Мама беспомощно посмотрела на меня, ища поддержки.
— Доченька, может, и правда? Пусть возьмут? Им ведь нужнее…
Вот это «им нужнее» стало последней каплей. Папа всего год как ушёл, а мама уже была готова раздать всё, что он любил и собирал всю жизнь. И кому? Этим хищникам, которые слетаются на запах слабости и горя!
— Мам, они не остановятся, — я взяла её за плечи, стараясь смотреть ей прямо в глаза. — Сегодня — инструменты, завтра — «Волга», послезавтра они предложат тебе переехать в их однушку в N-ске, потому что «им нужнее» будет этот дом с участком. Понимаешь?
— Не слушай её, Людочка, — зашипела Анжела. — Она просто эгоистка и жадина! А я… Я твоя родная племянница, почти как дочь!
Это было слишком.
— Дочь? — я вскинула подбородок. — Скорее, гиена! Собирайте свои манатки и выметайтесь отсюда.
Анжела перешла на ультразвук:
— Люда, ну скажи ей! Скажи своей зарвавшейся дочке!
И тут произошло то, чего я никак не могла ожидать.
Я уставилась на маму, готовясь услышать привычное «доченька, не ссорься» или «Катюша, давай потерпим, они скоро уедут». Но мама… просто молчала. Она смотрела куда-то сквозь меня, сквозь Анжелу, словно видела там призрак отца, который молчаливо взирал на эту безобразную сцену.
— Вы… — её голос прозвучал так тихо, что все невольно замолчали и подались вперёд. — Вы и вправду думаете, что я вам всё это обещала?
Анжела мгновенно сменила тактику, переключившись в режим обиженной жертвы:
— Людочка, ну как же! Мы же разговаривали… Помнишь, ты сама говорила, что после Виктора Павловича всё равно эти инструменты никому…
— Не называй его имени, — прервала мама неожиданно твёрдо. Голос её не дрогнул. — Не смей.
— Тётя Люда, ну чего ты… — Стас неловко потоптался на месте. — Всё же в семье останется.
Тут уже не выдержала я.
— Какая вы нам семья?! — рявкнула я так, что, кажется, даже воробьи на яблоне замолчали. — Семья не тащит вещи из шкафов тайком! Семья не воспринимает чужую смерть как сигнал к началу грабежа!
— Катя, ты… ты… — Анжела задохнулась от возмущения.
— Я — дочь! — я указала на гараж. — А эти инструменты мой отец собирал по крупицам, он тут каждую субботу что-то мастерил, реставрировал старинную мебель! И мама весь этот год пыталась сохранить его уголок в неприкосновенности! И тут заявляетесь вы…
— Катенька, не кричи, — мама потянула меня за рукав.
Вот! Вот оно! Старое доброе «Катенька, не кричи». Значит, всё вернётся на круги своя? Эти стервятники заберут всё, что наметили, а мама будет виновато улыбаться?
— Не надо меня успокаивать! — я уже не могла остановиться. — Ты же сама видишь, что происходит! Они забирают всё, что не приколочено к полу! А ты им это позволяешь…
— Люда, твоя дочь окончательно с катушек съехала, — Анжела вцепилась в мамину руку. — Мы же просто помочь хотели!
— Ага, — съязвила я, — помочь дому освободиться от лишних вещей!
— Людмила Петровна, вы уж простите Катерину, — подключился Стас, демонстративно переходя на «вы», что было верным признаком провала сценария «мы одна большая дружная семья». — Она всегда была эгоисткой, всё себе да себе… А мы ведь с вами договорились…
Мама мягко, но решительно высвободила свою руку.
— Я не помню, чтобы давала разрешение забрать инструменты моего мужа.
— Да как не помнишь?! — Анжела всплеснула руками. — Мы же вчера за ужином! Помнишь, я сказала, что нам для дачи нужно…
— Нет.
Это короткое, отрывистое «нет» прозвучало как выстрел. Даже я опешила.
— Мам?
— Я не давала такого разрешения, — мама распрямила спину, и я вдруг увидела в ней не забитую вдову, а хозяйку этого дома. — И про гжельский сервиз мы тоже не договаривались. Ты, Анжела, просто высказала желание его забрать. Это разные вещи.
У меня отвисла челюсть. Мама никогда так не… говорила.
— Ой, да что вы тут устроили! — Анжела резко сменила тон на брезгливо-раздражительный. — Подумаешь, какие-то старые чашки и отвёртки! Умирать с ними в обнимку, что ли, собралась?
В глазах мамы сверкнула сталь.
— Нет. Хотя некоторые, по-видимому, очень этого ждут.
— Люда, ты… ты что такое говоришь? — Анжела, кажется, начала понимать, что ситуация вышла из-под контроля. — Стасик, ты слышишь, она же не в себе…
— Да, — вмешался Стас. — И мне не нравится её тон. Это Катька тебя настроила, да? Против родни?
— Да при чём тут я?!
Мне захотелось шагнуть к нему, и я сделала это. Стас рефлекторно отшатнулся. Ах да, торцевой ключ я так и не выпустила из руки.
— При том, что ты шипишь матери на ухо, отрываешь её от семьи! — Стас ткнул в меня пальцем. — А знаешь почему? Боишься, что тебе от наследства меньше достанется!
— Ты… Ты что несёшь вообще? — я задохнулась от омерзения. — Вы каким боком к наследству моего отца? Не говоря уже о маме, которая, вообще-то, жива и здорова!
— Правду говорю, задело, да?! — Анжела ринулась в бой с новыми силами. — Думаешь, мы не видим, что ты приезжаешь сюда только для ревизии? Проверить, всё ли на месте? Следишь, шпионишь, нашептываешь. Чтобы никто, кроме тебя, ничего не взял!
Они перешли в яростное наступление, и это сработало бы… с прежней мамой. С той, что всегда твердила, что родственникам надо помогать и что худой мир лучше доброй ссоры. Но…
— Хватит, — мама подняла руку, и в этом жесте было столько достоинства, что они оба заткнулись. — Вы приехали без приглашения. Сказали, что соскучились. А теперь я вижу, что вы истосковались по моим вещам, а не по мне.
— Ах ты неблагодарная! — взвилась Анжела, как ошпаренная. — После всего, что мы для тебя сделали! Я тебе этого никогда не прощу!
— А что вы для меня сделали? — мама смотрела на неё в упор, без тени улыбки. — Съели всю еду в холодильнике. Опустошили погреб. Попытались украсть мой платок. Что конкретно вы для меня сделали, Анжела?
— Я… я к тебе как к родной матери относилась! — лицо Анжелы исказила обиженная гримаса. — А ты… с дочкой своей спелась! Вдвоём против нас! Как вы можете!
— Можем, — я неожиданно почувствовала абсолютное спокойствие. Ярость ушла, осталась лишь холодная решимость. — И вообще, мам, я думаю, гостям пора.
— Никуда мы не поедем! — Стас упёр руки в бока. — У нас были планы здесь ещё на неделю остаться!
— Какие планы? — усмехнулась я. — Составить опись оставшегося имущества?
И тут снова раздался спокойный, но ледяной голос мамы:
— Да, вам пора. Для своих планов можете снять номер в гостинице в N-ске. А у нас здесь дом, а не проходной двор.
Стас побагровел так, что стал похож на перезрелый помидор.
— Что?! После всего?!
— После чего? — мама покачала головой. — Вы всегда приезжаете, когда вам что-то нужно. А в прошлом году, когда Виктор лежал после инсульта, от вас не было ни одного звонка.
И это была горькая правда. Когда папа был болен и беспомощен, эти «родственники» испарились, как утренний туман. Зато стоило ему уйти, как они тут же нарисовались с крокодиловыми слезами на глазах.
— Но… — Анжела явно не находила слов. — Мы же… Мы думали, ты справишься… Ты всегда была такой сильной…
— А теперь я стала слабой, да? — мама горько усмехнулась. — Удобно слабой, чтобы можно было забрать всё, до чего не дотянулись руки раньше?
Я положила руку маме на плечо. Никогда не видела её такой. Но в душе ликовала. Наконец-то. Наконец-то она увидела их истинное лицо.
— Собирайте вещи. Упаковывать чемоданы будете под моим личным присмотром, — сказала я твёрдо. — И откройте багажник. Нужно выложить оттуда всё, что вы туда уже успели погрузить.
— Да пошли вы! — сплюнул Стас себе под ноги. — Ещё пожалеете об этом! Ноги нашей больше здесь не будет!
— Обещаете? — мама посмотрела на него с такой спокойной иронией, что даже я поразилась.
Они уехали, взвизгнув шинами по гравию, оставив после себя лишь гору грязной посуды и ощущение чистого, звенящего воздуха. Я обняла маму. Она стояла прямо, и её плечи больше не казались такими хрупкими. В доме пахло яблочным пирогом и свободой.