Пар от чугунка с картошкой смешивался с морозным воздухом, но Нина Петровна не замечала. Ее взгляд был прикован к трехлетней внучке, Машеньке, беззаботно стучавшей игрушечной сковородкой по кукольной голове.
«А ну-ка, покажи, как мама папу сковородкой убила!» – голос Нины Петровны звучал неестественно бодро, словно она предлагала поиграть в ладушки. «Бух, по голове, да? Вот молодец, хорошая девочка, всё знает!»
Слова повисли в воздухе, горькие и тяжёлые, как чугун. Сын Витя… Его молодая жена, та самая «не подарок», что пила водку наравне с ним, а то и больше. Тот пьяный угар, после которого Виктора нашли мертвым. Официально – «упал с высоты собственного роста». Но сердце матери, израненное жизнью, знало иную правду. И теперь эту правду, обрывками страшных воспоминаний, выдавала маленькая Маша, побывавшая свидетельницей: «Папа упал как подкошенный… после того как мама… сковородкой… большой…»
Нина Петровна забрала внучку к себе, в деревню, за тридцать километров от районного центра. Там, у матери, девочка была лишь обузой. Запертая на целый день в холодной комнате, голодная, пока мать пропадала у таких же подруг. У бабушки же Маша ела жадно, без разбора: селёдку, картошку, конфеты, суп – словно пытаясь наверстать упущенное тепло. Однажды её рвало всю ночь – объелась.
Судьба Нины Петровны была высечена из крестьянской тверди и слез. Всю жизнь – дояркой на ферме. Девять детей – двое мальчиков, остальные девчонки. Муж – вечный пьяница, кулаки которого были привычней ласки. Однажды, беременная вторым, с двухлетней дочуркой за руку и узелком с пожитками, она решилась уйти. Добралась до остановки… А он – как коршун: выхватил ребенка, рявкнул: «А ты иди на все четыре стороны!» Куда идти? Её никто не ждал. Больше попыток не было.
Её собственное детство тоже не баловало. Восемь детей в семье матери и отчима, который Нину люто невзлюбил. В десять лет одноклассник швырнул ей в лицо грязную тряпку для доски. Глаза загноились, она ходила, натыкаясь на стены. «Давай сдадим её в интернат! Слепая, детей наших смотреть не сможет!» – требовал отчим. Мать устояла, но половина зрения Нины канула в темноту. А ведь была красавицей: правильные черты, роскошные темные волосы, васильковые глаза.
Муж её, от пьянства, сгорел в астме, не дожив до пенсии. Дочери разлетелись, как пташки. Две старших продали колхозные паи и укоренились в Перми. Остальные остались в деревне. Младшая, Света, училась в городе. «Младшая»… А ведь была ещё Лида, сестра-близнец. Когда им с сестрой Машей было двенадцать и восемь, они утонули в речке. Мать была на ферме. Как пережила Нина Петровна то лето – помнила смутно, сквозь тупую боль.
Но судьба не насытилась. В мирное время привезли сына из армии – в цинковом гробу. С тех пор только баня дарила забытье, позволяя уснуть. Большая, рубленая из лиственницы, она хранила смолистый дух, изумительный запах древесины и печали.
Вот и сегодня баня истоплена. Света с подругой уже попарились. Нина Петровна, зайдя, нахмурилась: «Ну вот, опять навешали своих трусов! Зять Тарас воды натаскает – в середине недели всё в стиралке постираю!». Её нога, почти здоровая, но отнявшаяся после всех ударов судьбы, ноет. Лечилась долго.
Поклонники были – пьяницы в основном. Один, в воскресенье, явился, выпив без закуски. Не мудрствуя, рухнул «звездой» на её широкую кровать. Тут и Света с мороза ввалилась: «А тут, оказывается, страсти кипят! Это что, наш новый папа?». «Не смейся, помоги выгнать», – отрезала мать. Нина Петровна трясла незадачливого жениха: «Эй, ты ничего не перепутал? Это моя кровать!». Еле вытолкали вдвоём за порог.
Время, неумолимое, катилось вперед. Подрастали внуки, потомки. На лице Нины Петровны, изборожденном морщинами тяжкой доли, жило странное выражение – не озлобленности, а тихой, усталой доброты. Она смотрела на мир глазами, видевшими слишком много тьмы, но не погасшими. В углу кухни, на гвозде, висела та самая большая чугунная сковорода – немой свидетель и тяжкий груз её жизни.
***