Кто из нас не интересовался Востоком? Ведь Восток притягивает нас тем, что его способ видения отличается от нашего... Однако если сегодня мы заглядываем в работы современных "восточных" философов, то с удивлением находим, что всё это, по своей сути, уже западная философия. Последнее время я углубленно занимаюсь восточной философией и мне хочется поделится с вами тем, что является истинно восточным в восточной философии. Начнем, пожалуй, с японской философии.
Прежде чем начать разбираться с японской философией, мы должны учесть тот факт, о котором упоминали в самом начале: японские философы исторически тесно взаимодействовали с множеством философских систем за пределами своей родины, прежде всего с китайской, индийской, корейской и западной. Посредством этого влияния, они получили мощный запас различных философских идей и теорий, на которые они могли опираться и опирались при разработке собственных, очень самобытных, философских взглядов. И надо признать, что в результате этого влияния японские философы всегда могли тонко чувствовать тесную взаимосвязь между такими факторами как: культура, образ мышления и философское мировоззрение.
Известно, что Япония, расположенная на островах, находится вдвое дальше от своих континентальных соседей, чем та же Великобритания от своих ближайших соседей. Поэтому она успешно избегала любого масштабного иностранного вторжения извне до 1945 года. Следовательно, нам нужно признать, что эта островная страна по большей части развивалась самостоятельно и в культурном и философском плане, без навязывания архипелагу чужеземной державой своего собственного религиозного мировоззрения или каких-либо, ласкающих слух, философских теорий. Однако не стоит их недооценивать. Японские академические философы начала XX века были очень хорошо знакомы со многими философскими текстами и теориями, и даже относились к числу наиболее эрудированных философов своего времени.
Поэтому, японские мыслители, несвязанные чужими идеями, могли позволить себе роскошь всевозможных альтернатив, выходящих за рамки простого безоговорочного принятия или их полного отвержения. Новые зарубежные теории можно было опробовать и, при необходимости, модифицировать, прежде чем принять окончательное решение. Часто западная философия рассматривалась как своеобразное сырьё, которое можно и нужно было адаптировать под нужды японских товарищей. В других же случаях новая философия могла быть поглощена целиком, чтобы дополнить или заменить отечественную, японскую, систему мысли. Благодаря этим обстоятельствам японские философы приобрели огромное мастерство анализа идей из вне, лишь изучая лежащие в их основе культурные предпосылки, чтобы определить их потенциальные последствия в случае их адаптации к собственной японской культуре.
Вообще, большинство японских философов исходили из того, что отношение между познающим и познаваемым представляет собой нечто иное, чем просто мост, соединяющий разрыв между тем, что находится в сознании познающего, и познаваемым, находящимся вне его. Таким образом, можно сказать, что японские философы, скорее всего, пытались постичь реальность, работая внутри неё, исходили из её внутреннего содержания и шли во вне, а не как те, кто пытается понять её, отстранившись от неё. Другими словами, деятельность японского философа чаще предполагает личностную вовлечённость, чем безличную отстранённость. Эта разница в акцентах между традиционной японской философией и современной западной философией стала очевидна японцам, когда последняя впервые в полной мере проникла в их страну в середине XIX века. Ключевым вопросом для интеллектуального руководства того времени было то, как определить на японском языке то, что на Западе называли философией. Не правда ли интересно?
Так вот, пытаясь активно ассимилировать западную философию вместе с другими аспектами западной культуры, мыслители Японии хотели дать этой области собственное японское название, а не воспринимать её как иностранный термин, произносимый сугубо фонетически.
Чтобы уловить философский смысл слова ФИЛОСОФИЯ, они выбрали два термина из классической восточноазиатской традиции, а именно tetsu и gaku. Это слово (Gaku) имело классическую родословную и означало обучение. Более значимым, однако, является тот факт, что термин gaku в то время был заметен в неологизмах дисциплин в недавно созданных университетах западного стиля, выступая в качестве эквивалента немецкого Wissenschaft. Следовательно, он передавал на японский язык то же значение, что и суффикс --ology таким областям, как биология или геология, а также гуманитарным «наукам» (Wissenschaften), таким как история или литературоведение. Согласно этому выбору, западная дисциплина философии стала называться в Японии сложным словом тэцугаку , а академические философы назывались (и до сих пор называются) тэцугакуся, то есть: «те, кто причастен к Wissenschaft, мудрости».
Важным моментом является и тот факт, что выбранный ярлык не являлся более традиционным термином, таким как тэцудзин («мудрые люди»). Такое слово, как тэцудзин, возможно, больше соответствовало бы изначальному греческому значению философа как «любителя мудрости», чем тэцугакуся , которое предполагает что-то больше похожее на «ученого мудреологии». В результате мы могли бы сказать, что тэцудзин лучше относится к досовременному японскому пониманию философа, то есть мудреца, который владеет одним из традиционных Путей (до или мити), таким, например, как Путь будд, Путь конфуцианских ученых мудрецов, Путь (синто) ками или даже один из Путей традиционных искусств, таких как каллиграфия, чайная церемония, гончарное дело, живопись, аранжировка цветов или любое из всевозможных различных боевых искусств.
По сути, создав новый термин «тэцугакуся» вместо того, чтобы использовать уже существующий термин из своей собственной традиции, японцы провели различие между двумя различными видами понимания и двумя формами философствования. Один вид познающих стремится к учёной («научной») отстранённости, которая приглушает личные эмоции, стремясь к осмыслению внешних событий такими, какими они существуют независимо от человеческого мышления. Именно такое понимание и является целью наук ( Wissenschaften) – эмпирических наук, литературной критики, исторических и социальных наук, – которые наряду с философией определяют большинство академических факультетов.
Другой вид понимания характеризует тех, кто лично взаимодействует с реальностью, преобразуя себя и реальность в единое и гармоничное целое. Следует отметить, что это более традиционное японское понимание выходит за рамки простого мастерства или ноу-хау. Быть конфуцианским мудрецом или мастером каллиграфии – это не просто владеть техникой (так же, как быть логиком на Западе – не просто знать, как построить силлогизм). Несмотря на строгую дисциплину в начале обучения, члены семьи философов, занимающихся увлечённым знанием, в конечном итоге выходят за рамки фиксированных шаблонов и режимов, чтобы творчески реагировать на то, что есть. Когда преобладает увлечённое понимание, познающий и познаваемый сотрудничают в акте инновации, а не простого открытия. С точки зрения японцев, в своей философской практике, тэцугакуся сродни тому, как бы геолог понял глину, а тэцудзин тому пониманию глины, как у мастера-гончара. Геолог приобретает научные знания для того, чтобы установить внешнюю связь между познающим и глиной, каждое из которых предшествует знанию и в основном остается неизменным благодаря знанию. Напротив же, знание гончара выражается в глине: и глина, и «тело-ум» гончара трансформируются в акте, так называемой, вовлеченной мудрости. Для тэцугакуся философия соединяет философа с реальностью; для тэцудзина, философия — это Способ, которым философ и реальность целенаправленно взаимодействуют друг с другом и трансформируют друг друга. Для тэцугакуся философия — это связь, которую «я» создает для соединения с миром; для тэцудзина философия — это продукт, созданный из взаимного взаимодействия между «я» и миром.
Продолжение следует...