Она не на пьедестале. Не обязательно в храме или в монастырской келье. Эту взрослую «хорошую девочку» можно встретить в очереди в аптеку, в метро с сумками, в поликлинике, в супермаркете с купонами на скидку.
Оне не оставлят впечатление святой, если не погружаться в подробности её жизни, но всё же в её взгляде внимательный порой угадывает неснятый с плеч груз неуёмной жертвенности. Как будто живёт она совсем не для себя, а отбывает повинность. Как будто когда-то пообещала Богу, маме, себе, что будет какой-то особенно правильной. Даже если это сломает её.
Возможно, она, если пока здорова, живёт в самом центре обыденности — среди семейных забот, рабочих встреч, домашних хлопот и разговоров на кухне. И при этом всегда будто бы немного не здесь. В её походке, в её голосе, в том, как она наливает чай, — ощущается какая-то тихая отстранённость, будто бы её присутствие — жест доброй воли, собранный в кулак, а не право, будто сама она — не совсем хозяйка в этой жизни, а скорее гостья, которая должна вести себя исключительно скромно, не мешать, не просить и не нарушать жесткий порядок чужих ожиданий.
Она никогда не жалуется, даже когда тяжело. Она не спорит, даже когда больно. И когда её тело начинает отказывать, когда становится очевидно, что боль уже перешла в болезнь, она не ищет причин в себе, не задаёт вопросы, не требует помощи. Она принимает это как крест, ниспосланный свыше, который требуется нести.
Эта женщина — не обязательно монахиня, конечно, совсем не святая в официальном смысле, и некоторое из таких не считают себя особенно религиозными. Тогда они просто так живут: тихо, «правильно», сдержанно, через самоотречение.
Эта взрослая "хорошая девочка" давно научилась слышать не свои желания, а только голос долга. Она умеет держать пост даже в самых сложных для себя обстоятельствах. Она может отказать себе в пище, в отдыхе, в удовольствии, и если организм буквально кричит о помощи.
Даже когда врач настойчиво говорит: «Вам нужно больше белка, Ваше тело истощено, забудьте о диетах и ограничениях, она опускает глаза, кивает, и всё равно мяса не ест и ничем другим его не заменяет». Потому что для неё еда — не питание, а искушение, практически враг, потому что в её внутреннем мире исцеление — не всегда благо, а страдание — часто будто бы единственный путь очищения, а когда-то единственный путь будто бы с Богом.
И дело здесь не столько в официальной религиозности, сколько в том, что её личная вера, видимо, родилась из страха и вины, а не из доверия и любви. Она может быть прихожанкой храма, может читать молитвы по утрам, вечерам и перед едой, может участвовать в женских духовных сообществах, где учат принимать волю мужа, терпеть недопустимое ради детей, очищаться через отречение от самой жизни и удовольствий и не гневаться, чтобы не дать место дьяволу. Или не делает ничего подобного, но существует внутренней убеждённостью о том, что любое проявление живости — есть падение.
Когда она была девочкой, всё началось с малого. Возможно, бабушка учила её молиться перед сном и строго следила за соблюдением постов. Возможно, мама говорила: «Женщина должна быть скромной» или: «Будешь много хотеть — всё потеряешь», или, допустим: «Лучшее приходит через страдание».
Возможно, в доме не одобряли яркие платья, громкий смех, свободные движения, слишком сладкий чай, слишком тёплые объятия. И девочка решила: «Если всё живое во мне вызывает такое напряжение у взрослых, значит, лучше от этого отказаться». И она отказалась. Сначала от капризов, потом от игр, потом от голоса громче робкого шепота, потом от желания быть любимой просто так — не за поведение, не за оценки, не за послушание, а просто за то, что она есть.
Она выросла, и внутри неё укрепился образ «идеальной» женщины — той, которая не просит, не мешает, не раздражает, не выделяется. Той, чьё тело живёт в вечном терпении, чьё сердце не бунтует, чья душа всё принимает с поклоном.
Такой женщиной быть сложно, но она смогла. И теперь она — надёжная, верная, заботливая. Настолько заботливая, что чаще всего, если болезнь её ещё не сломала, просто не существует отдельно от чужих нужд.
Она растворяется в служении — семье, родителям, детям (которые позже не очень-то ей благодарны и не очень-то платят взаимностью). В приверженности по-особенному выстроенному во вред себе духовному пути, определённой системе питания, постулатам, нормам, инструкциям, чужим ожиданиям. И в этой растворенности она чувствует свою правильность. Не радость. От неё она давно отвыкла.
Но за всем этим — за идеально выстроенным фасадом женщины, которая всё принимает, не гневается, жертвует собой ради других — живёт живая, упрямая, тёплая, голодная до жизни девочка, которую много лет никто не замечал. Эта девочка не ушла. Она просто затихла.
Она лежит внутри — свернувшись клубочком, забытая, заткнувшая рот руками. Она иногда просыпается — когда в квартире запахнет булочками, когда мимо пройдёт женщина в красном, когда тело вдруг напомнит о своей жажде жизни, когда сердце дрогнет от невозможности воплощения мечты. Но каждый раз, когда она пробует сказать: «Я хочу», взрослая хорошая девочка — та, которая всю жизнь старается быть святой, тут же её одёргивает: «Замолчи! Хочешь — значит грешишь. Терпи».
И это терпение становится образом жизни. Оно словно входит в кости. Оно перестаёт быть выбором и превращается в большую часть идентичности. И тогда даже болезнь — не повод выйти из роли. Тогда, когда тело уже не справляется, она до последнего всё равно продолжает отказываться от помощи.
Даже если священник разрешил не держать пост — она держит. Даже если врач говорит: "Вы истощены, прекратите поститься, нужно больше белка — она продолжает истязать своё тело голодом, отказывается от мяса и ничем его не заменяет. Потому что в её системе ценностей боль — совсем не сигнал бедствия, а знак праведности, потому что где-то глубоко внутри она убеждена, что если перестанет страдать, потеряет любовь Бога. А может быть, не Бога, а кого-то ещё — того, кого в детстве она так и не смогла спасти или впечатлить своей правильностью до конца.
Но то, что ей когда-то помогало, теперь разрушает. Отказ от еды, от отдыха, от телесных удовольствий, от прав на ошибку — всё это в какой-то момент начинает ломать не душу, а тело. Появляется бессонница, тревожные расстройства, нарушения гормонального фона, анемия, аутоиммунные болезни, проблемы с сердцем, с кишечником, с опорно-двигательным аппаратом.
Это не случайно. Когда человек запрещает себе быть живым, тело начинает взывать к жизни на языке болезней. Телу не нужен подвиг. Ему нужны еда, тепло, движение, удовольствие, безопасность и забота. И когда оно не получает этого — ломается.
Увы, такое случается не со всеми, но иногда в какой-то момент, часто уже в зрелости, когда страдать дальше становится просто невозможно, некоторые из таких женщин начинают слышать: из самого центра души кто-то будто зовёт по имени. Это тот самый забытый, тихий, но ещё не умерший голос её. Той, кто помнит, что она легальна со всеми своими живыми проявлениями. Помнит, что она — и тело, и желание, и яркость, и ценитель вкусной еды, секса, смеха, отдыха. Та, которая знает толк в блаженном ничегонеделании, освобождении после слёз. Та, которая про свободу быть собой, а не вечно страдать.
И тогда, если повезёт (а чаще всего не без боли) и если ещё не поздно в смысле выздоровления, она начинает возвращаться. Не в грех, как она боялась, а в присутствие. В человечность, искренность с собой, в прекрасное тело. В себя с ощущением тёплого биения пульса жизни.
И если Бог или кто-то ещё, в которого она так неистово верила, всё это время действительно был рядом, то, возможно, именно теперь Он вздохнёт с облегчением: «Наконец, ты услышала, что я не просил ползти ко мне на коленях. Я так рад, что ты решила прийти ко мне без создания для себя страданий, в живом теле, которым я тебя одарил».
Когда слишком некоротко живёшь ради других, по особенным правилам, из чувства долга, постепенно стирается ощущение себя как отдельной живой женщины. И иногда, чтобы вновь научиться слышать собственные потребности и желания, важно, чтобы рядом оказался тот, кто не требует ни послушания, ни доказательств, а может быть в контакте и поддерживать на пути возвращения к себе. Кабинет психолога — то пространство, где не нужно меняться ради кого-то, а можно просто позволить себе перестать существовать в борьбе и (ура!) начать жить.
Другие статьи цикла: Советчица, Удобная, "Финансовый донор", Душевная, Всепрощающая,Спасающая, Клоунесса-затейница, Гордость семьи, Мужской идеал, Незаметная,
Автор: Нестерова Лариса Васильевна
Психолог, Очно и Онлайн
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru