Четыре года назад она хлопнула дверью так громко, что соседи выглянули в окна. Сегодня она постучала так тихо, что я сначала подумала — ветер.
Я открыла дверь и застыла. Передо мной стояла Катя — моя дочь, которую я не видела четыре года. В руках у неё была детская коляска, а на лице — выражение, которое я знала с её детства. Так она смотрела, когда готовилась к бою.
— Мама, — сказала она, и в этом слове было столько боли, что у меня перехватило дыхание.
Я смотрела на неё и не могла поверить. Катя повзрослела, похудела, появились морщинки у глаз. Но главное — в коляске спал ребёнок. Крохотный, с пушистыми тёмными волосами.
— Можно войти? — спросила она, и я отступила, пропуская их в прихожую.
В квартире повисла тишина. Катя сняла куртку, осторожно вынула из коляски спящего малыша. Мальчик, понял я, разглядывая крохотные пальчики и курносый носик.
— Его зовут Артём, — тихо сказала Катя. — Ему восемь месяцев.
Я хотела спросить тысячу вопросов. Где она была? Кто отец ребёнка? Почему не звонила? Но слова застряли в горле.
— Мам, я знаю, что ты думаешь, — Катя присела на край дивана, крепко прижимая сына к груди. — И сразу скажу: ты не имеешь права судить меня.
Эта фраза ударила, как пощёчина. Четыре года назад она кричала то же самое, когда я пыталась отговорить её от переезда к тому парню. Денису. Он был старше на двенадцать лет, разведён, с сомнительной репутацией. Но Катя была влюблена по уши.
— Я не сужу, — сказала я, садясь напротив. — Просто... я так скучала.
Катя посмотрела на меня с удивлением, словно ждала другой реакции.
— Скучала? — повторила она. — А не злилась? Не стыдилась?
— Конечно, злилась! — вырвалось у меня. — Четыре года, Катя! Четыре года я не знала, жива ли ты. Не знала, где ты, как дела, здорова ли...
— Ты же сама сказала, что если я уйду, то пусть не возвращаюсь, — тихо произнесла она.
Я вздрогнула. Да, говорила. В припадке ярости и обиды. Тогда мне казалось, что я спасаю её от ошибки. А получилось, что потеряла дочь.
— Это было глупо с моей стороны, — призналась я. — Но я была напугана. Ты была такой молодой, он — таким...
— Таким неподходящим? — Катя усмехнулась горько. — Знаешь, мам, ты оказалась права. Только не совсем так, как думала.
Артём заворочался у неё на руках, и она автоматически начала его укачивать. Материнский инстинкт — удивительная вещь. Четыре года назад Катя была ещё ребёнком, а теперь сама мама.
— Денис ушёл, когда узнал о беременности, — продолжила она спокойным голосом. — Сказал, что не готов. Что у него уже есть дети от первого брака, и хватит.
У меня сжалось сердце. Значит, дочь была одна в самое трудное время.
— Катя, если бы я знала...
— Что бы ты сделала? — в её голосе появилась острота. — Сказала бы "я же тебя предупреждала"? Потребовала бы вернуться домой и каяться?
— Нет! — я поднялась с дивана. — Я бы приехала. Помогла. Поддержала.
— Правда? — Катя посмотрела на меня внимательно. — А не стала бы читать лекции о том, как надо было слушать маму?
Я задумалась. Честно говоря, не знаю. Возможно, сначала не удержалась бы. Но потом... Потом я бы просто обняла её и сказала, что люблю.
— Понимаешь, мам, — Катя покачала головой, — я четыре года жила с мыслью, что ты меня отвергла. Что для тебя важнее быть правой, чем быть рядом.
— А для меня эти четыре года были адом, — призналась я. — Каждый день я думала о тебе. Каждый день жалела о тех словах.
Мы сидели и смотрели друг на друга. Две женщины, мать и дочь, которых разделили обиды и гордость.
— А где ты жила? — спросила я.
— Сначала с Денисом, потом снимала комнату, — Катя пожала плечами. — Работала в кафе, потом в офисе. Когда узнала о беременности, пришлось уволиться. Работодатели не любят беременных без мужей.
— Как же ты справлялась одна?
— По-разному, — она улыбнулась впервые за весь разговор. — Иногда хорошо, иногда — не очень. Но справлялась. Познакомилась с хорошими людьми. Соседка Вера Ивановна помогала. Девочки с работы поддерживали.
Артём проснулся и заплакал. Катя встала, начала ходить по комнате, тихо напевая колыбельную. Ту же, что я пела ей в детстве.
— Ему есть пора, — объяснила она. — Можно на кухне?
— Конечно! — я засуетилась. — Всё, что нужно...
На кухне, пока Катя кормила малыша, мы говорили о простых вещах. О погоде, о ремонте в квартире, о том, что поменялось в районе. Постепенно напряжение спадало.
— Мам, — сказала Катя, когда Артём наелся и заснул у неё на руках. — Я пришла не за прощением.
Сердце у меня ёкнуло.
— А за чем?
— Я хочу, чтобы мы попробовали начать заново. Но с условием — никто никого не судит. Ни ты меня, ни я тебя. Что было — то было.
— Но ведь мне хочется понять...
— Понять — да. Осуждать — нет. Есть разница.
Я посмотрела на внука, спящего на руках у дочери. Маленькое чудо, которое я могла не увидеть вообще, если бы не её решимость прийти.
— Хорошо, — согласилась я. — Попробуем.
— Только честно, мам. Если тебе будет хотеться сказать "а я тебе говорила" или "вот видишь, к чему приводит непослушание" — говори прямо. Не копи в себе.
— А если тебе будет казаться, что я лезу не в свои дела?
— Тоже скажу, — улыбнулась Катя. — Мы же взрослые женщины. Можем разговаривать открыто.
Мы сидели на кухне, и я чувствовала, как что-то меняется. Не возвращается к прежнему — нет, это невозможно. Но появляется что-то новое. Может быть, более честное.
— Мне страшно, — вдруг сказала Катя.
— Чего?
— Что я плохая мать. Что не справлюсь. Что повторю твои ошибки или наделаю своих.
— Знаешь, что я поняла за эти четыре года? — я протянула руку и накрыла её ладонь. — Идеальных матерей не бывает. Мы все делаем ошибки. Важно — любим ли мы и готовы ли их исправлять.
— А ты готова исправить наши?
— Готова попробовать. А ты?
Катя кивнула, и я увидела в её глазах слёзы.
— Мам, можно мы останемся на несколько дней? Я ищу работу, но с ребёнком это непросто. Денег совсем мало.
— Оставайтесь на сколько нужно, — я сказала это, не задумываясь. — Это твой дом.
— Спасибо, — прошептала она.
Мы сидели и молчали. За окном начинало темнеть, на кухне горел тёплый свет, а на руках у моей дочери спал мой внук. Семья. Непростая, с трещинами и шрамами, но семья.
— Мам, а расскажешь ему про меня? Когда подрастёт? — Катя кивнула на Артёма.
— Что именно?
— Какой я была в детстве. Что любила, чего боялась. Как мы с тобой ладили... до того, как всё сломалось.
— Обязательно расскажу. И покажу фотографии.
— У тебя остались мои фотографии?
— Катя, ты серьёзно думаешь, что я их выбросила?
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Не знаю. Думала, может быть. От злости.
— Глупая, — я встала и обняла её. Осторожно, чтобы не разбудить малыша. — Ты моя дочь. Навсегда.
В тот вечер мы долго разговаривали. О том, что было, что есть, что будет. Не обо всём сразу — на это нужно время. Но начали.
Катя рассказала, как было страшно рожать одной. Как она плакала в роддоме, когда поняла, что некому позвонить и сообщить радостную новость. Как назвала сына Артёмом в честь моего отца — её дедушки.
Я рассказала, как каждый день смотрела на её фотографию на комоде. Как несколько раз набирала её номер, но не решалась позвонить. Как боялась услышать, что она меня ненавидит.
— Знаешь, что самое странное? — сказала Катя, когда мы укладывали Артёма в детскую кроватку, которую я когда-то купила для неё. — Я думала, что вернусь сюда победительницей. Устроюсь на хорошую работу, найду достойного мужчину, куплю квартиру. А потом приду и покажу, что справилась без тебя.
— А теперь?
— А теперь понимаю, что справляться в одиночку — не подвиг, а глупость. Если есть люди, которые готовы помочь.
Лёжа в кровати той ночью, я думала о том, как легко потерять самое дорогое из-за гордости и страха. И как трудно, но важно найти в себе силы сделать первый шаг навстречу.
Утром я проснулась от детского плача. Катя уже встала и кормила Артёма. Увидев меня, она улыбнулась.
— Доброе утро, бабушка.
— Доброе утро, дочка.
И я поняла — мы будем в порядке. Не сразу, не легко, но будем. Потому что семья — это не только кровь. Это готовность прощать и начинать заново. Снова и снова.
Дорогие мои, не забывайте подписаться на мой канал, чтобы не пропустить новые истории и рассказы, полные жизненных уроков, мудрости и искренности. Ваши комментарии, лайки и поддержка значат для меня многое!
С любовью, Лариса Гордеева.