— Мамочка, я обкакался!
— Мам, бабушка сказала, ты забыла купить соль!
— Мамочка, а где мой рюкзак?
Я ставлю чайник. Слышу, как щёлкает крышка, как вода закипает. Родители в прихожей. Дети кричат. Суп ещё не сварен. Лицо горит от пара, а внутри — пустота.
Мама снимает ботинки, не поднимая глаз:
— У вас тут прохладно. Мы тебе яблок привезли. На пирог.
— Привет, мама, — говорю. — Спасибо, что поздравила.
Она замирает на секунду:
— Поздравила?.. А, да… С днём… Подожди… Сегодня же...
Отец суёт мне пакет:
— И Витьке носки. Тёплые. Мужику надо ноги беречь.
Я смотрю на них. Ни взгляда. Ни открытки. Ни имени.
— Кто-нибудь сегодня назовёт меня по имени? — спрашиваю спокойно.
Мама морщит лоб:
— Ну ты же… Мамочка…
— Я Вера. Просто Вера. У вас была такая дочка когда-то. Помните?
Они молчат. Отец отворачивается. Мама делает вид, что проверяет сумку.
Я улыбаюсь. Только внутри — не улыбка. Пробоина. Как трещина в фарфоровой чашке: незаметна, но стоит налить кипятка — и она лопнет.
Мы за столом. Чайник шумит. Дети едят пирожки, крошки летят по скатерти.
Мать резко дёргает скатерть:
— У тебя всё криво. Как ты вообще живёшь в этом хаосе?
Я улыбаюсь в чашку:
— А ты сама давно жила с двумя детьми на головах и мужем, который не видит беспорядок даже на собственных ботинках?
— Ну зачем ты так? — морщит лоб мать. — Просто неудобно сидеть, когда всё перекошено.
— А мне вот неудобно жить, когда всё перекошено. Но как-то сижу.
Отец поднимает вилку:
— А пельмени? Ты же раньше лепила сама. Такие вкусные были. Где они теперь?
— В прошлом. Вместе со мной, которая не спала ночами, но всё равно улыбалась.
— Мы тоже не спали! — возражает он. — Но всё успевали. Ты просто себя не организуешь, вот и всё.
Я смотрю на него:
— Вы правда считаете, что я — сломанная программа? Что мне надо “настроить расписание” — и я снова стану вашей удобной дочкой?
Они молчат. Я слышу, как тикают часы. Как кто-то чавкает. Только не я. Я сижу, будто в сцене, которую репетировали без меня.
Ни "спасибо". Ни "дочка". Ни "Вера".
Они хвалят зятя:
— Молодец, Витька, мужик! Дом держит!
Гладят по головам внуков:
— Какие лапочки! Просто копия мамочки!
Мама смотрит мимо меня. Папа кивает поверх головы. А я сижу. Жую. Проглатываю еду и обиду одновременно.
Моя роль — мамочка, кухарка, посредник, подушка для чужих жизней. Как табурет: надёжен, удобен, но никто не задумывается, кто его собрал и почему он ещё не сломался.
Я выхожу в ванную. Закрываю дверь. Наваливаюсь спиной на холодную плитку. Тишина.
Зеркало мутное от пара. В нём — женщина с покрасневшими глазами, с тугой гулькой и следом от молока на футболке.
Я смотрю на отражение и говорю вслух:
— Привет. Меня зовут Вера.
Пауза. Никто не отвечает. Только капля стекает по щеке.
Я улыбаюсь криво:
— Не “мамочка”. Не “мать-двигатель”. Не функция. Человек. Помнишь?
Молчание.
— Алло? Я существую. Я — есть. Услышь меня хоть кто-нибудь. Хоть ты, в зеркале. Ты-то ещё помнишь?
Я жду. Как будто изнутри стекла кто-то должен ответить. Но зеркало молчит. А я впервые за долгое время — не молчу.
Возвращаюсь за стол. Боль поднимается волной от живота к груди. Давит. Но лицо — ровное. Маска натянута.
— Мамочка, салат передай, — кидает мать, не поднимая глаз.
— Мамочка, а вино-то открой, — добавляет отец, растягивая слово, как будто оно — моё настоящее имя.
Я медленно встаю. Смотрю на них. На этих людей, которые меня родили.
— А вы помните, как меня зовут? — спрашиваю негромко, но отчётливо.
Мать морщит лоб:
— Что?
— Моё имя. Моё настоящее имя. Хоть кто-то из вас вспомнит?
Отец моргает:
— Ты чего это вдруг? Мы просто… так привычнее.
— Привычнее? Вам привычнее не видеть меня. Привычнее видеть функцию. Мамочку, кухарку, няню, стиралку, молчащую и вечно доступную. А я?
Мать сжимает губы:
— Не драматизируй. Мы же пришли с добром.
— С добром? Яблоки и носки — это не добро. Добро — это когда человека видят. Когда его называют по имени. Когда у него есть голос.
Отец поднимает брови:
— Ну ты чего, доча...
Я резко:
— Не называй меня так. У тебя нет дочери. Ты сам её превратил в "мамочку". И забыл, как зовут.
Молчание. В нём — всё. Мои трещины, их глухота, мои годы без имени.
Я выхожу на улицу. Воздух — колючий, декабрьский. Щёки обжигает, нос слезится. Но легче. Как будто скинула мокрое пальто после шторма.
Руки дрожат. Сердце колотится. Нервная система — как провода под напряжением. Я на пределе. Но уже не молчу.
Достаю телефон. 54 непрочитанных чата. Мамочки, группы класса, рабочие — и ни одного: “С днём рождения, Вера”.
Смешно? Нет, уже не смешно. Уже даже не больно. Пусто.
Я набираю.
— Привет, — голос хриплый, чужой, свой.
Пауза на линии.
— Это кто?
— Это Вера. Просто… Вера. А не "мамочка". Я... сегодня родилась заново, кажется.
— Эээ… слушай, у меня совещание. Давай потом?
— Конечно, — говорю.
Смотрю на экран. Обычный контакт из прошлого. Неважно.
Набираю другой номер. Подруга, с которой давно не говорили.
— Алло?
— Привет. Это я. Помнишь меня?
— Вера? Господи, Вера, конечно помню! Где ты пропала?
И всё. Я сажусь на скамейку. Горло перехватывает. Слушаю голос, в котором я — Вера. Живая. Узнанная.
— Мне просто нужно было, чтобы кто-то сказал моё имя, — выдыхаю.
Молчание. Потом — тихо:
— Я тебя помню. Я тебя слышу. Ты есть.
Я закрываю глаза. Впервые за долгое время — улыбаюсь по-настоящему.
Возвращаюсь домой через два часа.
На лестничной площадке пахнет чужими ужинами. В квартире — тишина. Дети спят, обнявшись. Лбы у них во сне морщатся, как у старичков. Муж в зале смотрит телевизор. Не спрашивает, где я была. Не удивляется.
На кухне — записка от матери:
“Мы ушли. Яблоки в холодильнике. Мамочка, не забудь про полив фиалки.”
Я читаю. Медленно. Как приговор. Как пощёчина.
Сминаю бумагу. Молча. Резко.
Бросаю в мусорное ведро. Попадает с первого раза.
Я смотрю на ведро. Как на символ. Как на точку.
Потом разворачиваюсь. Открываю кладовку. Достаю старый фотоальбом. На обложке — потрёпанная надпись: "Вера. 1990". Мама когда-то вклеивала сюда мои школьные грамоты, рисунки, вырезки из газет, где я побеждала в конкурсах.
Перелистываю страницы. Там — девочка с косичками. Там — выпускной. Там — я с книгой в руках. «Любимая наша доченька» — подписано от руки.
И вдруг — как будто сквозь толщу лет — слышу голос мамы:
— Верочка, умница ты моя…
Слёзы наворачиваются. Нахлынувшее.
Выхожу из кладовки. Муж глушит телевизор. Смотрит. Долго. Без слов.
— Прости, — вдруг говорит. — Мы забыли, что ты — не только мама.
Я киваю. Сажусь рядом. Молчим.
И это — самое лучшее "поздравление".
Не открытка. Не торт. Не имя на торте.
А признание: я есть.
И этого — достаточно.