— Ну что, красавица, вольготно отдыхаем? А я с самого утра, как белка в колесе, то туда, то сюда, а помощи дождаться не от кого, — голос Валентины Трофимовны раздался сразу после звонка, пробив уютную субботнюю тишину квартиры Алины так же бесцеремонно, как и она сама. Свекровь, как всегда без приглашения, вошла в прихожую и моментально начала сканировать обстановку. Её цепкий, критически настроенный взгляд скользнул по крючкам вешалки и задержался на паре домашних тапочек Алины, словно там прятался тайный упрёк. Павел был на работе, а Алина планировала провести утро в одиночестве, с книгой и чашкой ароматного кофе. Планам, похоже, не суждено было сбыться.
— Добрый день, Валентина Трофимовна, — стараясь не выдать раздражения, Алина натянула вежливую улыбку.
Визиты свекрови напоминали не дружеское общение, а инспекционную проверку с обязательным выносом приговора. И приговор, как правило, был не в её пользу.
— А, всё ещё помнишь, как меня зовут, — хмыкнула Валентина Трофимовна и уверенно прошла в гостиную. Провела пальцем по поверхности журнального столика, подозрительно оглядела палец, будто ожидая увидеть на нём пылевое доказательство лени. — Надеялась Павлуша дома. Видно, трудится мой мальчик, семью содержит. А кто-то вот, значит, изволит отдыхать.
Алина молча досчитала до десяти. Её уже не удивляли эти намёки, из которых постепенно вырастал полный список обвинений и требований.
— Павел на смене, Валентина Трофимовна. А я действительно отдыхаю. После рабочей недели, — она старалась говорить спокойно, но голос всё же выдавал напряжение.
— Отдыхать, конечно, полезно, кто ж спорит, — свекровь уселась в кресло Павла, обретя вид члена семейного совета. — Но хорошие невестки и в выходной помнят, что у них не только муж, но и свекровь. А у меня, между прочим, окна после зимы не мыты, ковры пыльные. Думала, сын женится — будет хозяйка в доме, опора. А вышло... сама видишь.
Алина чувствовала, как закипает. Опять претензии, опять ожидания быть домашней прислугой. И снова виновата только она.
— У меня были свои планы на выходные, — произнесла она, ещё удерживаясь в рамках вежливости.
— Планы? — Валентина Трофимовна изогнула брови в искреннем удивлении. — Какие, интересно, планы могут быть важнее помощи матери твоего мужа? Я вот, когда замуж вышла, к свекрови на цыпочках ходила. А сейчас... ни уважения, ни совести.
Эти слова были последней каплей. Оправдываться больше не хотелось.
— Простите, но это уже моё личное дело, как я провожу выходные. Я взрослая женщина, а не ваша домработница.
Свекровь замерла на долю секунды, удивлённая дерзостью, затем её лицо налилось гневом.
— Так ты с пожилыми людьми разговариваешь?! Я мать твоего мужа! А ты кто такая?! На готовое пришла, ещё указывать смеешь!
— Я его жена. И в этом доме решаю я. Если вам нужна помощь, наймите помощницу по хозяйству. А я свои выходные тратить на мытьё чужих окон не собираюсь.
— Ох, доченька, ты пожалеешь! Павел у меня не такой, стерпит — да не простит! Я ему всё расскажу, до последнего слова!
— Рассказывайте, сколько угодно, — спокойно ответила Алина. — А сейчас, пожалуйста, покиньте мою квартиру. Я не готова вести этот диалог дальше.
Валентина Трофимовна с шумом поднялась, пробормотала что-то об испорченном поколении и направилась к выходу. Уже на пороге она обернулась:
— Ты пожалеешь, девка! Павел тебе это не простит!
Алина стояла молча, пока дверь не закрылась. Сердце стучало громко. Вместо ожидаемого облегчения было чувство пустоты и неясной тревоги. Но теперь она знала — обратно пути нет.
— Привет, — откликнулась Алина, стараясь говорить ровно. — Устал? Голодный?
— Да, есть немного хочется, — отозвался Павел, направляясь на кухню. Алина пошла следом.
Пока она разогревала еду, Павел молча сидел за столом, постукивая пальцами по столешнице. Это движение всегда действовало Алине на нервы, особенно когда она чувствовала: впереди — неприятный разговор.
— Мама звонила, — наконец пробурчал он, как раз в тот момент, когда она ставила перед ним тарелку. Говорил он тихо, будто бы сдерживая что-то внутри. — Расстроилась очень. Говорит, плакала даже.
Алина села напротив и скрестила руки на коленях. Ну, началось.
— Я прекрасно представляю, Павел, в каких красках она тебе всё изложила.
Он поднял глаза. В них читалась усталость, внутренняя борьба и извечное ощущение несправедливости — почему именно ему всё время приходится быть между двух огней?
— Алин, ну зачем ты так? Ей правда плохо. Говорит, ты на неё наорала, выгнала чуть ли не за шкирку. Сказала, что она тебе никто…
— А она мне кто? — спокойно, но с нажимом ответила Алина, не отводя взгляда. — Я, значит, должна с радостью подрываться в свой выходной и нестись оттирать ей окна, просто потому что она — мать моего мужа?
— Ну не совсем так, — Павел неловко ковырял вилкой в тарелке. — Просто ей внимания не хватает. Она считает, что если ты помогаешь — значит, уважаешь. Может, ты и правда была… немного резка?
— Немного? — Алина хмыкнула. — Она явилась без предупреждения, с порога начала критиковать и давить, как обычно. Требовала помощи, будто я ей чем-то обязана. Я ей объяснила: у меня есть своя жизнь и свои планы. Всё.
Павел снова вздохнул. Он явно понимал, что Алина не преувеличивает, но, как и всегда, не решался открыто встать ни на одну сторону. Мать была для него нерушимым авторитетом, каким бы неудобным ни был этот факт.
— Она просто такая… — пробормотал он. — Ей тяжело одной, ей кажется, что ты её игнорируешь.
— Пусть научится нормально просить, а не манипулировать, — отрезала Алина. — И потом, у неё есть ты. Почему я, а не ты, должна тратить выходные на её генеральную уборку?
— Ну, я тоже работаю…
— Вот именно. Мы оба устаём. Но почему-то только я должна чувствовать вину, если не вытираю ей пыль. Почему ты не едешь каждую субботу к ней в хозяйкины будни?
Павел потер лоб, сжав губы. Казалось, ему хотелось вычеркнуть весь разговор из реальности.
— Алин, я просто не хочу, чтобы вы ругались. Может, ты ей позвонишь? Поговоришь спокойно?
Алина пристально посмотрела на него. В его взгляде — привычное желание замять, сгладить, отступить.
— Нет, Павел. Я звонить не стану. И уж точно не собираюсь извиняться за то, что впервые в жизни отстояла себя. Если она хочет нормальных отношений — пусть сама начнёт вести себя нормально.
Кухню окутала неловкая тишина. Павел доел молча, потом встал и ушёл в другую комнату, не сказав ни слова. Алина осталась за столом. Она чувствовала, как между ними начинает расти стена — невидимая, но очень реальная.
Следующее утро началось в гробовом молчании. Павел, избегая её взгляда, делал вид, что всё в порядке. Алина тоже молчала — оба понимали: шторм ещё не отгремел.
И он не заставил себя ждать.
Под самым обедом в дверь позвонили. На пороге, с широкой, слишком натянутой улыбкой и корзиной, накрытой белоснежной салфеткой, стояла Валентина Трофимовна.
— Ну здравствуйте, голубчики! — пропела она, проскальзывая в прихожую, будто не была вчера изгнана с позором. — Пирожков вот напекла. С капусткой, Павлуша любит такие. Думаю, загляну — гляну, как вы тут после… того самого.
Алина, услышав голос свекрови, вышла в коридор и замерла. «Пирожки» — это был предлог. Настоящая цель визита — второй акт вчерашней драмы. Только теперь с публикой.
— Добрый день, Валентина Трофимовна, — произнесла Алина сдержанно, стараясь держать себя в руках.
— Здравствуй, Алинушка, — кивнула та с вкрадчивой улыбкой, но глаза её уже искали, куда бы ужалить. — Ну что, Павлуша, принимай угощение. Всю душу в них вложила, с самого утра у плиты стояла.
Павел, немного смущённый, взял корзину из её рук.
— Спасибо, мам. Проходи, давай чаю попьём.
Они прошли в гостиную. Валентина Трофимовна сразу же устроилась на диване, Алина села напротив, в кресло. Павел остался стоять, переминаясь с ноги на ногу — он чувствовал, что надвигается буря.
— Ну, как вы тут, мои родные? — начала с наигранной мягкостью свекровь, обращаясь преимущественно к сыну, но явно не забывая и про невестку. — Всё ли у вас мирно да ладно? А то я вчера так переволновалась, Павлуша, думала, сердце не выдержит. Всю ночь глаз не сомкнула.
— Мам, ну не надо этого, — попытался остановить её Павел, но Валентина Трофимовна уже набрала драматическую высоту.
— Нет, сынок, надо! Ты должен знать, как твоя жена разговаривает с твоей матерью! Я же с добром к ней, с заботой, а она… да она меня, считай, на улицу выставила! Сказала, что я ей никто, что мне не место в её жизни! Это нормально, по-твоему? Я растила тебя, всё отдавала, думала, появится в доме дочка — поддержка… А вышло вот что.
— Валентина Трофимовна, пожалуйста, прекратите эту театральщину, — не выдержала Алина. Её терпение лопнуло. — Никто вас не выгонял. Я просто сказала, что не обязана подчиняться чужим требованиям в своём доме. И что у меня тоже есть право на личную жизнь.
— Ах, "в своём доме", значит! — повысила голос свекровь. — А то, что этот дом благодаря моему сыну у тебя есть, ты не считаешь нужным упоминать? На всё готовое пришла, и ещё командует! Я — его мать! И имею право говорить, что считаю нужным! И заходить, когда сочту нужным!
— Мам, Алина… да перестаньте, ну пожалуйста, — попытался вмешаться Павел, звуча жалко и растерянно. — Может, она вчера просто была не в духе…
— Не в духе?! — взорвалась Валентина Трофимовна. — Она просто хамка! И тебя от меня отталкивает! Ты что, не замечаешь? Раньше ты каждый выходной ко мне приезжал, каждый день звонил, а теперь что? Женился — и всё, мать стала обузой?!
— Это несправедливо! — Алина встала, голос её дрожал от напряжения. — Я никогда не препятствовала вашему общению! Наоборот — всегда поддерживала! Но это не значит, что я должна быть вашей прислугой и отказываться от себя!
— Слышишь, Павел, что она говорит? — фыркнула свекровь. — Думает о себе! А о муже, о свекрови — ни слова! Я думала, у тебя будет жена — заботливая, внимательная… А вышла лентяйка и эгоистка!
— Я не лентяйка! — выкрикнула Алина. — Я работаю! И зарабатываю, между прочим, не меньше вашего сына! И не позволю вам превращать мою жизнь в ад! Всё, что бы я ни делала, вам не по нраву! Вам вечно мало!
— Потому что ты ничего по-человечески сделать не можешь! — не сдавалась Валентина Трофимовна. — Одна гордость да амбиции! А как же обязанности жены? Где уважение? Где благодарность?
Павел стоял между ними, как испуганный школьник, не зная, к кому повернуться. Он пытался что-то вставить, но обе стороны воспринимали любые его слова как предательство.
— Хватит! — вдруг выкрикнул он, почти испугавшись собственного голоса. — Всё, хватит! Я не могу так больше! Вы обе мне дороги! Почему вы не можете просто договориться?!
Но его призыв утонул в новой волне взаимных обвинений. Валентина Трофимовна снова заговорила о своих жертвах, о том, как она жила только ради сына. Алина в ответ припомнила унижения, бестактность, постоянный прессинг. Атмосфера в комнате стала непереносимой. Пирожки, так тщательно принесённые свекровью, остались в стороне — никому они не были нужны. Ясно было: этой "встречей на нейтральной территории" конфликт не исчерпался — он только набрал новую силу.
— Так ты и будешь молчать, Павлуша?! — взвизгнула Валентина Трофимовна, уставившись в сына с обвиняющей интонацией. — Позволишь этой… женщине так обращаться с твоей матерью?! Ты мужчина или кто?! Я всю себя тебе отдала, а она теперь рулит и тобой, и твоей жизнью! Я не для этого тебя растила!
Алина сжала руки в кулаки. Эти слова не ранили — они уже не имели силы. Они были как белый шум — злобный, навязчивый, невыносимый. Она искала в лице мужа хоть что-то: поддержку, решимость, позицию.
— Мам, ну что ты… — промямлил Павел, голос у него был слабым. — Никто никого не настраивает. Алина просто…
— Просто обнаглела! — закончила за него Валентина Трофимовна. — Она унижает меня! Игорёк, ты должен выбрать. Или я — твоя мать. Или она, эта самодовольная женщина, которой всё должны, а она — никому ничего!
Тишина, последовавшая за её ультиматумом, была гнетущей. Павел смотрел то на мать, то на жену. В его глазах металась паника, но решение уже вырисовывалось.
— Алин… — начал он неуверенно, избегая её взгляда. — Может… ну, просто извинись? Ради спокойствия. Ну, чтобы всё уладить, как раньше было…
Эти слова были как нож. «Извинись». Ради спокойствия. Её спокойствия. Её достоинства. Всё это должно было пасть, чтобы Валентина Трофимовна «успокоилась». Чтобы всё снова вернулось «как было» — к её власти и постоянным унижениям.
Алина медленно выпрямилась. Внутри её уже не было боли — только ясное, ледяное понимание.
— Знаешь, Павел, — её голос был ровным и удивительно спокойным. — Я когда-то думала, что выхожу замуж за мужчину. За человека с позвоночником. За человека, который уважает и бережёт свою жену. Похоже, ошиблась.
Она перевела взгляд на Валентину Трофимовну, уже готовую праздновать победу, с торжествующей улыбкой на лице.
— Поздравляю вас. Вы победили. Вы вырастили мужчину, который всегда будет рядом. Вернее — под ногами. Удобного, тихого, ведомого. Наслаждайтесь.
Павел хотел что-то сказать, но Алина подняла руку.
— Не надо. Ты уже всё сказал. Молчанием. И этим предложением. Живите вдвоём. Удачи вам с окнами и коврами. А я — выхожу из этой пьесы. С меня достаточно.
Она говорила тихо, но каждое слово было как выстрел. Затем развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь.
Свекровь что-то злобно прокричала ей вслед, но Алина не слушала. Павел остался стоять посреди гостиной, растерянный и побледневший, как человек, внезапно осознавший, что проиграл сразу всё.
Пустота. Тишина. Финал.