Огни города остались далеко позади, но над лесом тлела бледная иллюминация, отдалённо схожая с рассветной полосой. Она становилась всё ярче, пока не превратилась в зарево пожара, искры которого взмывали в ночное небо и смешивались с пылью погибших галактик. А звёзды со снежным хрустом перетирались в бриллиантовое крошево и осыпались, умирая в пламени пожара, пока во тьме космических глубин не осталось ни одной.
Артём проснулся с головной болью, лениво открыл глаза — осеннее солнце заливало комнату. Некоторое время он рассматривал потолок и стены, убеждаясь, что сон кончился. У него часто такое случалось: он вставал, шёл умываться, завтракал — а потом просыпался вновь. И так несколько раз за утро, пока долгожданное пробуждение не приходило в действительности.
Рекурсия чокнутого Морфея порой доводила до истерики, и Артём яростно щипал себя снова и снова, пока боль не ударяла в мозг. Тогда он ощущал смутное спокойствие: потеря контроля приводила его в ужас, а в своих полуосознанных сновидениях он мог лишь понимать, что спит, но не мог влиять ни на сюжет, ни на собственные действия — он был либо марионеткой, либо сторонним зрителем. Сегодня он стал свидетелем того, как в лесном пожаре сгорело небо.
Чудовищный бред!
После завтрака Артём вышел на балкон и долго наблюдал за воробьиной вознёй. Сентябрь стоял тёплый золотистый, насыщенное небо, синее, как весенняя пролеска, было безупречно чистым. Солнце уже скрылось за крышей, ушло за спину, но отражалось в окнах противоположного дома и слепило солнечными зайчиками. Настроение было поганым, несмотря на то что с понедельника начинался отпуск.
Отпуск Артём взял досрочно, чтобы привести мысли в порядок, найти другую работу и выбраться из порочного круга «дом-работа-дом». У него не было ни сил, ни времени на походы, которые так любил в юности, на встречи с друзьями, которые из-за его вечных отговорок уже как полгода перестали звонить. Он спал по десять часов, но не высыпался, чувствовал себя больным и опустошённым, хоть врачи и заверили, что со здоровьем у него порядок. Непорядок, видно, был в его голове.
За собственными мыслями Артём не сразу расслышал телефонный звонок. Отвечать не хотелось: наверняка звонили подчинённые с их вечными, порой доходящими до кретинизма вопросами. Ему всегда, будто то было его личным проклятием, попадались «специалисты», не способные решить самостоятельно, чем вытереть сопли: бумажной салфеткой или платком. Они звонили снова и снова, часто спрашивая одно и то же, будто вообще не контактировали между собой. Дураков в каждой группе было много, а он курировал аж четыре проекта — сорок три идиота звонили ему непрерывно каждый день.
Дождавшись, когда телефон замолчит, Артём вернулся в комнату и посмотрел на экран: пропущенный был от Виталика.
С Виталиком они дружили неприлично долго, со второго класса. После школы поступили в разные вузы, но связи не потеряли, постоянно обменивались новостями, вместе проводили выходные. Когда оба учились на втором курсе, Виталик познакомил Артёма с Олей, но отношения их продлились только год — потом бездна отчаяния и попытка суицида. Теперь Артём корил себя за ту дурость и с отвращением скрывал шрамы на запястьях. А ведь именно Виталик спас его тогда: перевязал руки и не стал звонить в «скорую». Они скрыли этот инцидент и выдумали правдоподобную байку: лазали в заброшенный дом, и Артём, спускаясь из окна второго этажа, порезался об оставшееся в раме стекло.
С того времени прошло почти десять лет. В последние года полтора, может два, они с Виталиком почти не общались. Встреч не было вовсе, больше переписывались, обмениваясь дежурными фразами, созванивались крайне редко — звонки эти по пальцам одной руки можно было пересчитать. И тут вдруг звонок.
Артём забеспокоился: могло ли что-то случиться? Перезвонил.
— Привет, Тём. Ты спишь, что ли?
— Нет, я-я… просто не слышал… Привет, э-э… рад тебя слышать.
— Ты в порядке? Что-то больно тормозишь.
— Просто не выспался.
— Ладно. Я чего звоню-то: давай встретимся? У тебя какой график, когда выходной?
— Я в отпуске.
— О… — Виталик, кажется, не ожидал подобного. — Круто. Давай сегодня в четыре в «Картошечке»?
— Хорошо.
— Отлично. До встречи.
Артём растерянно посмотрел на экран телефона: Виталик уже завершил вызов, даже не позволил ему попрощаться. Или передумать. Оно и понятно: Артём всегда находил причину для отказа, но если вдруг соглашался, потом уже никогда не шёл на попятный.
И почему он не солгал теперь? Может, дело было в изматывающих снах? Наверно, он просто не успел сообразить. А что там во сне было-то? Раскрошилось ли Солнце вместе с другими звёздами?
К полудню головная боль унялась. В назначенный час Артём ждал в кафе, хотя тревога не покидала его. Видно, хроническая усталость подтянула ещё и панические атаки, которые пока только пробовали струны души, не решаясь на вероломство — вдруг как нервы порвутся?
А что если снег — это правда звёздная пыль, а утреннее зарево — костры чужих миров? Может, его сны и не сны вовсе? Тогда бы это объясняло усталость, ведь ночные путешествия по альтернативным вселенным отнимают столько же сил, сколько привычная жизнь, — уж точно не меньше.
Чудовищный бред.
— Привет, Тёма! Рад видеть! — воскликнул Виталик.
Артём вздрогнул с испугу, но сумел вовремя выдавить улыбку. Он неуверенно вытянул руку, но Виталик полез с объятиями. Тревога усилилась, необъяснимая и густая, как таёжный лес. От неё сводило желудок, сдавливало горло — но причин тому не было.
— Ты представь, я решил полностью изменить жизнь: уже год патологоанатом.
— Ты ж был успешным хирургом, — опешил Артём.
Виталик отмахнулся, но всё же рассказал:
— Моя коллега двух подряд пациентов прирезала. Операции-то плёвые были. А я потом смотрю: у меня руки трясутся. А перед глазами трупы. В общем, я подумал, что мёртвое уже не прирежешь, переквалифицировался и перевёлся. Мне так спокойнее.
Артём скривился: он бы ни за что не прикоснулся к трупу. Да и хирургом никогда бы не пошёл: лучше самая чёрная работа, чем копаться в чужих внутренностях. Жуть.
К счастью, дальнейший разговор был спокойным и приятным, никаких трупов, никакой работы, только воспоминания о прошлом, рыбалка, походы и девушки. Артём расслабился. К нему вернулось давно забытое хорошее настроение, но он всё равно чувствовал себя разбитым и хотел скорее вернуться домой.
— Слушай, Тём, ты в порядке? Выглядишь не лучше моих подопечных.
— Кого?
— Трупов.
— Чёрт тебя, ты что такое говоришь! Я просто… сплю дерьмово. Сны странные снятся. И ощущение, будто я там вправду нахожусь. Стою, смотрю со стороны и понимаю, что всё — сон. А проснуться не могу. И повлиять ни на что не могу. А потом просыпаюсь — и ни черта не выспался.
— А что снится?
— Чертовщина всякая. Сегодня лес горел, а звёзды крошились и падали, будто блёстки. И, главное, я понимаю, что фигня какая-то творится, страшная вроде как, а мне красиво.
— И давно у тебя это?
— Да месяца три уже. Сначала я просто проснуться не мог. Знаешь, будто проснулся, дела пошёл делать, потом раз — снова проснулся. Опять встаю, иду делать дела — снова просыпаюсь. И так по нескольку раз. Иногда прямо до отчаяния. А потом сны эти начались.
Виталик задумался, огляделся и, наклонившись над столом, негромко сказал:
— Я тебя не просто так позвал: поделиться кое-чем хочу. Ты же слышал про участившиеся смерти?
Артём неуверенно кивнул: что-то такое он краем уха слышал, но не вникал. В новостях же всегда говорят про всякое дерьмо, а кому нужно чужое горе, когда своего до фига? Но Виталику и кивка было достаточно — он продолжил:
— К нам в морг за последние два месяца сто двадцать пять трупов доставили. И если по статистике, то это выше нормы. Намного. И ладно бы там вирус, инфаркт или ещё какой недуг, но девяносто шесть трупов были абсолютно здоровыми. По результатам вскрытия они вообще не должны были умереть. Рано, конечно, паниковать, но мне кажется, что-то назревает. Не может у трупов отсутствовать причина смерти. Вдруг это какое-то неизвестное облучение или вроде того?
— Пять «джи»? — усмехнулся Артём. — Шапочку из фольги надень.
— Шутки шутками, Тёма, а трупы в наличии.
Тревога усилилась, заворочалась в глубинах сознания, как неповоротливая тварь в тесном аквариуме. Чёртовы трупы не давали отвлечься, да и Виталик сделался мрачным и неразговорчивым. Дальнейший вечер не располагал к веселью, и друзья вскоре разъехались по домам.
***
Волны выбросили его на поверхность, и Артём беспомощно качался посреди океана. Вода была мягкой, как одеяло, в ней плавали скользкие твари, должно быть угри, и касались обнажённой кожи холодными телами. А над головой, в недрах слепого космоса, бенгальскими огнями взрывались звёзды, осыпались бриллиантовой крошкой и превращались в пепел.
Во тьме океана шевелилось нечто исполинское, инфернальное, рождённое самой бездной, будто космический левиафан, и именно это нечто раскачивало воду и утробно мурчало, имитируя пение китов.
Артём был в ужасе, он пытался проснуться и не мог, цеплялся за гребни волн, боялся утонуть. И боялся, что страх его и потопит. А потом раздался женский голос, приглушённый, шипящий, будто с радиопомехами: «В день, когда глубины космоса и океана поменяются местами, ход времени обернётся в хаос и наполнит разум безграничным простором. Жемчуг устремится к небу, а звёзды лягут на дно. Границы миров сотрутся, чужеродное извне станет своим вовне. И энергии душ соприкоснуться, рождая новый свет».
Волны внезапно схлопнулись, неведомая сила потянула на дно. Артём вздрогнул и наконец проснулся. Сердце бешено колотило в груди, уши заложило, будто он правда долгое время пролежал в воде. Его била мелкая дрожь, а тревога вопила страшнее сигнала оповещения. И Артём поддался глупому чувству: закутался в одеяло и тихо заплакал.
Следующая ночь обернулась очередным кошмаром: белая комната ширилась, пока не достигла размеров бесконечности. Артём лежал на спине, ремнями привязанный к кровати. Он безуспешно убеждал себя, что всё — сон, что он может выбраться, перестроить сюжет, создать свой мир — сбежать! — но продолжал беспомощно дёргаться в крепких путах.
— Буйных всегда привязывают, — сказал знакомый женский голос.
На соседней кровати сидела девушка в белой одежде, какую надевают на психов в американских фильмах. Она приветливо улыбалась и механически отрывала лепестки у ромашки, но лепестков меньше не становилось. Они падали на пол и терялись в его белизне. А может, и пола никакого не было.
— Меня зовут Лена.
Она правда была Леной — Еленой Прекрасной. Её синие глаза и длинные тёмные локоны были единственным ориентиром в слепящей белоснежной пустоте.
— Ты знал, что чужие миры давно оградили себя от вторжения? Но наш мир беззащитен. Сигнал получен, его расшифровали. Им понравилось пение птиц. Они хотят услышать его. Они придут, когда соберут достаточно звёзд, чтоб зарядить портал. Им понравилось пение — и люди будут их птичками.
Артём умолял себя проснуться, но не мог ничего поделать.
— В день, когда погаснут далёкие звёзды, явятся посланники небес и будут глаголить устами избранных. Люди, чей разум не поддастся влиянию космической пыли, сумеют спастись под куполом золотых прутьев. Остальных же поглотит тьма неизведанных пространств, и сольются они в энергетический поток, чтобы зажечь новые звёзды.
Кровать ухнула вниз — Артём вздрогнул и резко открыл глаза. Он ошарашенно глядел в белый потолок, не верил, что проснулся, и шёпотом повторял сказанный Леной бред. Чудовищный бред! Но от этих снов, будто от реальной угрозы, накрывала паника.
Одиночество было невыносимо — Артём позвонил Виталику.
— Да, алло?
— Привет.
— Привет, Тём. Как дела?
— Паршиво, ясно тебе? Эти сны меня доконают, я так больше не могу!
— Э, полегче. Ты чего?
— Я, кажется, схожу с ума. Мне снятся чёртовы пророчества. Мне страшно. Мне кажется… мне кажется, что произойдёт какая-то… что-то дерьмовое… сраный апокалипсис, понимаешь?
— Тёма, успокойся. Это просто сны, хорошо? Ты ж не Ванга, чтоб пророчества видеть. У меня сегодня дежурство, завтра встретимся. А ты прогуляйся, проветри голову. Сам зациклился на своих снах, вот они тебя и донимают.
— Пошёл ты, Виталя, в жопу! — психанул Артём и сбросил вызов.
Было уже за полдень — Артём никогда не спал так долго, даже если ложился под утро. Должно быть, чёртов сон обладал какой-то сверхсилой, удерживал, пока не вывалил все свои жуткие пророчества. И Артём бы рад их забыть, но слова Лены всё крутились в голове, хотя точной формулировки он вспомнить уже не мог. Но главное помнил: когда звёзды погаснут, явятся «они», люди умрут, а часть из них спасётся.
Бред! Чудовищный бред!
Проглотив пару бутербродов с кофе, Артём вышел из дома и бесцельно бродил по городу. Мир казался ему чужеродным, обманчиво-знакомым. Всё было прежним, но ощущалось иначе, будто кто-то в шутку изменил одну незначительную деталь. Это было сродни детской игре, когда во́да выходит из комнаты, а другие участники что-то прячут или переставляют местами. И вот во́да возвращается, но не может понять, что изменилось. Но мир изменился!
Тяжёлые серо-сизые тучи плотными слоями окутывали небо, в нечаянной проталине проклёвывались солнечные лучи — купола церкви светились, как нарисованное золото. Омытый дождём город казался воспоминанием, всплывшим с давно виденной открытки. Артём цеплялся за это чувство и не мог его идентифицировать, не мог его осознать — оно было трансцендентным и не поддавалось логике. Но внутри всё зудело, и в голове хороводили обрывки ночных кошмаров.
В болезненном настроении Артём блуждал среди ярких палаток — приехала ярмарка самоцветов. Люди смотрели, покупали, торговались. Люди толпились. Их было слишком много — слишком много душ для новых звёзд... Артём испугался собственных мыслей, но они прочнее засели в голове и жужжали назойливыми мухами. От них нельзя было отмахнуться, и чем сильнее он пытался их заглушить, тем чётче они звучали.
Пахло сахарной ватой. Пестрели флажки. Дети катались на карусели с лошадками. Смех и веселье проходили сквозь, а люди — мимо.
Вечером по телевизору показывали фильм о фильме, режиссёр рассказывал, как снимали батальные сцены с участием лошадей. Лошадей, разумеется, нарисовали, а вот статисты были настоящими. Настоящими были костры и дым, а мечи — картонными. Артём слушал вскользь, варил суп и всё думал о своих сновидениях. Он почти убедил себя, что они не случайные, что в них есть хоть какой-то смысл, пусть он пока не мог понять его. Но всё это в конце концов должно было вылиться в цельную картинку — в какую-нибудь чёртову таблицу Менделеева.
За окном ночной мрак внезапно сменился тусклым светом пасмурного дня. Над пустыми улицами висела густая хмарь. Тишина оглушала, вибрировала и гудела, как трансформаторная будка. Это был сон. Это определённо был сон — Артём не мог пошевелиться, смотрел в окно, будто ждал, когда же начнётся спектакль. И он начался: из пелены тумана вышла лошадь, за ней — вторая, потом ещё одна. Восемь лошадей стояли в центре улицы, цокот их копыт и спокойное ржание усиливались эхом. Артём вспомнил ёжика в тумане — решил, что сейчас свалится в речку, и течение понесёт его в неизвестность, где вновь будут крошиться звёзды и гореть облака.
Лошадь пронзительно заржала, вскинулась, пронзённая длинным копьём, предсмертно всхрапнула и безвольно повисла. Наступила тишина. С неба градом посыпались копья, протыкая испуганных лошадей. И когда все они были убиты, неведомая сила составила их в чудовищную карусель, и грянула хриплая, будто из ржавой шкатулки, музыка.
— Покатаемся? — раздалось за спиной.
Артём испугался, но не проснулся. Не смог он и повернуться, но знал, что это Лена. Она стояла за спиной, её холодное дыхание щекотало шею.
— Покатаемся? — повторила она. — Я люблю лошадей.
В следующее мгновение они стояли у карусели. Висящие на копьях лошади лениво ползли по кругу, за ними тянулся кровавый след. Кровь собиралась в лужицы, стекала с платформы. Натужно скрипел старый механизм, рвано играла мелодия.
Лена держала Артёма за руку и всё повторяла, что любит лошадей.
— А они любят птичек, — сказала она. — Им нравится их пение. Как думаешь, скольких они смогут поймать? Уж меня-то точно поймают.
Лена сжимала его руку, и он чувствовал холод её пальцев почти как наяву. Но не мог пошевелиться, хотя велел себе высвободиться, высказаться, спросить наконец! Разум его кричал и бился, не способный вырваться из сна. И Артём беспомощно стоял и смотрел, как тонкая струйка крови стекает по изъеденной коррозией платформе.
Тут Лена обернула Артёма к себе, и он вновь увидел её чудесные невозможно синие глаза, в которые будто был заточён весь мир. Весь мир, украденный кошмарными снами.
Между ними стоял табурет. Лена забралась на него, оправила белоснежную футболку и с выражением зачитала наизусть:
— Когда встретит он птичку, поющую снами, услышит он шёпот далёких галактик, и вспыхнет в нём искра чужих мирозданий, и грянет начало конца. И души расплавятся, и сольются в сиянье, и бездна откликнется на зов маяка. Он станет звездой путеводной чудовищам, он станет свечой, что мани́т мотылька. Он станет привратником, станет виновником, станет свидетелем их торжества. Он путь им укажет во тьме первородной, откроет лазейку меж тонких границ, и явятся монстры глубин червоточных, чтоб выкрасть всех выживших птиц.
Артём смотрел на неё ошарашенно, силился спросить, что всё это значит, но не мог выдавить и звука. Он чувствовал себя парализованным, запертым в бесполезном теле, и ужас накрывал его с головой.
— За стихи Дед Мороз даёт подарки, — сказала Лена, слезла с табурета и протянула руку.
Артём ничего ей не дал.
— Наверно, ты забыл мой подарок. А я твой принесла.
Она протянула вторую руку с чёрной коробочкой, осторожно сняла крышку — и Артём болезненно зажмурился от ослепительного света. А когда вновь смог открыть глаза, обнаружил себя в своей кровати. Сначала он лежал неподвижно, разглядывая шторы, потом шевельнул пальцем. Когда сообразил, что проснулся, резко подскочил и схватил телефон. Он снова набрал Виталику.
— Алло.
— Я схожу с ума! — заорал он отчаянно. — Мне снова снились пророчества!
— Давай встретимся, ты мне всё расскажешь. У меня много знакомых, попробуем тебя в центр сомнологии устроить, хорошо?
— Давай встретимся, — согласился Артём и первым бросил трубку.
Руки дрожали, тревога шептала. Вместо крови по сосудам тёк подтаявший лёд — Артём оделся теплее, но не мог согреться даже под лучами ещё по-летнему жаркого солнца. Его знобило, тошнило — он чувствовал себя больным. Временами начинал скулить, но затем гневно приказывал себя заткнуться, от этого плакать хотелось сильнее. Он будто нарочно топил себя в ужасе, хотя честно пытался отвлечься и забыть ночные кошмары. Но они преследовали его и крутились в голове снова и снова, как поставленные на повтор видеоролики.
— Ого, дружище, паршиво выглядишь, — вместо приветствия сказал Виталик.
Они встретились в городском парке, взаимно решив, что свежий воздух пойдёт на пользу. Но ни люди, ни солнечный день не могли растворить осевший в душе осадок.
— Рассказывай, что тебе там снится, — опять горящие леса?
— Нет, мне девчонка снилась, красивая такая, с тёмными волосами. Говорила, что сигнал, который с Земли отправили, был получен и расшифрован. Будто им понравилось пение птиц. Потом сказала… чёрт, я же сто раз повторил, чтоб запомнить! Чёрт, чёрт!
— Тём, успокойся, это просто сон.
— Ни хрена это не сон! — заорал Артём. — Это не просто сон. Сейчас, подожди. Она сказала, что когда звёзды погаснут, они прилетят… и что-то там про энергию космоса. А-а, нет. Нет. Что люди станут энергией и зажгут новые звёзды.
Виталик жестом предложил сесть. Артём устало повалился на скамейку.
— Тёма, ты только не психуй, но это всё нервное. Так и до психоза недалеко. Давай я позвоню…
— Это она! — в ужасе шепнул Артём и лихорадочно ткнул пальцем на девушку.
С противоположной стороны аллеи, чуть правее стояла скамейка, на которой сидела девушка в белой кофте и дёргала лепестки ромашки. Длинные тёмные локоны игриво покачивались на ветру. Это была она. Лена.
Не зная, что делает и зачем, Артём медленно подошёл и встал перед девушкой. Она подняла на него безупречно синие, как осеннее небо, глаза, побледнела и уставилась в немом ужасе. И будто против воли вполголоса скороговоркой выдала:
— В день, когда погаснут далёкие звёзды, явятся посланники небес и будут глаголить устами избранных. Люди, чей разум не поддастся влиянию космической пыли, сумеют спастись под куполом золотых прутьев. Остальных же поглотит тьма неизведанных пространств, и сольются они в энергетический поток, чтобы зажечь новые звёзды.
После этих слов, как после страшного заклинания, небо потемнело, хоть не было ни туч, ни облаков. Солнце померкло, уступив место первородной тьме, окутавшей пространство и сознание людей. И люди попадали замертво, от них потянулись светящиеся нити, блестящие, будто крошево звёзд. И все они устремились к рукам Артёма, проникая внутрь сквозь шрамы. Он смотрел в ужасе, не мог пошевелиться, но точно знал, что не спит. Для верности всё же укусил губу и вздрогнул от боли.
— В момент, когда чёрное ничто потеряет сияние, сама пустота изберёт себе нового демиурга и дарует ему искру первозданную, чтобы смог он собрать энергию и зажечь новые звёзды, — говорила девушка зачарованно.
А потом всё стихло. Тьма рассеялась, исчезли нити. Солнце, как и прежде, заливало парк. Вокруг лежали мёртвые люди. На скамейке сидела перепуганная девушка.
Артём отупело взглянул на свои руки: под кожей циркулировал искристый свет. Он был повсюду: в стволах деревьев, в травинках, в воздухе. Артём чувствовал пульсацию жизни, но не собственное сердце: внутри него ворочалось нечто первозданное, рождённое самой бездной, будто осколок, укравший сияние звёзд.
— И зажжёт он звёзды, сотканные из душ, и откроет дверь в чужеродный мир, чтоб смогли они путь найти и забрать себе райских птиц.
Автор: Ева А. Гара
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8890-tot-kto-zazhigaet-zvyozdy.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: