Недавно встретила соседку во дворе. Она жаловалась на дочь — та, видите ли, редко звонит, внуков не показывает. А я слушала и думала: хорошо тебе, дура, жаловаться. У тебя хоть есть на что жаловаться.
Потому что у меня дочери не было семь лет. Семь лет тишины, семь лет пустоты. И знаете что самое страшное? Не то, что её не было. А то, что она была, а потом исчезла. Будто её вообще никогда и не существовало.
Но давайте по порядку. А то сама себя запутаю.
Мне сорок было, когда поняла — всё, поезд ушёл. Детей не будет. Игорь мой молчал, но я видела, как он отворачивается, когда соседский пацан во дворе мяч гоняет. Видела, как он в магазине игрушечный отдел стороной обходит.
— Может, в детдом съездим? — говорю как-то за ужином. Игорь вилку уронил.
— Думаешь?
— А что думать-то? Детей полно никому не нужных, а мы...
— Поедем, — коротко сказал он. И я поняла — он об этом думал не меньше моего.
В детском доме воняло хлоркой и какой-то безысходностью. Директор — тётка замотанная, глаза усталые — водила нас по коридорам, рассказывала про порядки. А я слушала вполуха, потому что уже знала — мы не выберем. Нас выберут.
Открыла дверь в игровую — и сразу её увидела. Сидит в углу, обнимает куклу рваную. Смотрит такими глазами... Господи, такими взрослыми, печальными глазами. Пять лет всего, а в глазах — как будто вся жизнь уже прожита.
— Это Машенька, — директор заметила, куда я смотрю. — Особенный ребёнок.
— В каком смысле особенный?
— Ножки слабые. Ходит плохо. Лечить можно, но долго, дорого. Семьи обычно...
Я уже не слушала. Подошла к девочке, села рядом на корточки.
— Привет, малышка. Как дела?
Она молчала, изучала меня. Потом вдруг руку протянула, щеку погладила. И тихо так:
— Мама?
Всё. Накрыло меня как волной. Подхватила её на руки, а она обняла меня за шею так крепко, что дышать стало трудно.
— Елена Петровна, — директор за плечо дёргает, — давайте в кабинет пройдём, документы...
— Какие документы? — не отпуская Машку, говорю. — Мы её забираем.
Игорь стоял рядом, молчал. Потом подошёл, девочку по головке погладил.
— Папа, — сказала она, как само собой разумеющееся.
Два года лечили её. Массажи, процедуры, гимнастика. Денег потратили — не считала. Но результат был. Машенька окрепла, начала бегать. А главное — расцвела. Из тихой, забитой девочки превратилась в настоящую болтушку.
— Мам, а почему у всех дети на родителей похожи, а я не похожа? — спрашивает как-то.
— Потому что мы тебя выбрали специально, — отвечаю. — Среди всех детей нашли самую лучшую.
— Правда?
— Правда. Ты у нас особенная.
И она улыбается, довольная. А я думаю — надо рассказать ей про детдом, про то, что она приёмная. Постепенно, аккуратно, чтобы не травмировать.
Рассказывала. По чуть-чуть, по возрасту. Думала, что делаю правильно.
Когда Машке десять исполнилось, Игорю предложили перевод в областной центр. Повышение хорошее, зарплата больше, квартира трёхкомнатная.
— Переезжаем? — спрашиваю.
— А что тут держит? — пожал плечами. — Машке там школа лучше будет.
Переехали. Квартира действительно хорошая досталась, район приличный. Рядом парк большой, красивый. Машка в восторге была.
— Мам, каждые выходные будем туда ходить?
— Конечно, доченька.
И ходили. Всей семьёй. Игорь газету читал на скамейке, Машка уток кормила, я просто смотрела на них и думала — ну что ещё для счастья нужно?
Школу закончила с золотой медалью. Умница моя, красавица. На выпускном была как принцесса — в белом платье, с цветами. Мы с Игорем стояли в зале, гордились. А тут к нам женщина подходит. Пьяная, неопрятная, от неё несёт.
— Машенька, — зовёт она. — Доченька моя...
Маша остановилась, побледнела.
— Не узнаёшь маму? — женщина руки к ней тянет. — Я тебя так искала, так долго...
— Вы ошиблись, — быстро говорю. — У неё есть родители.
— Есть? А ты у неё спроси, откуда она взялась, — смотрит на Машу с какой-то болезненной нежностью. — Скажи им, где тебя подобрали...
Машка развернулась и из зала выбежала. А мы стояли как дураки, не понимая, что делать.
Дома сидели на кухне втроём. Маша молчала, я не знала, что сказать, Игорь курил у окна.
— Мы тебя не обманывали, — начала я. — Просто не рассказывали того, что считали неважным.
— Неважным? — Машка вскочила. — Мать меня всю жизнь искала, а вы это неважным считаете?
— Машенька, — Игорь сигарету погасил, — мы тебя любим. Воспитали, поставили на ноги...
— Да, воспитали. Спасибо вам за это. Но почему вы решили за меня? Почему не дали мне самой выбрать — хочу я встречаться с ней или нет?
— Выбрать что? — не понимаю я. — Она же пьющая, опустившаяся...
— Но она моя мать! — закричала Маша. — Понимаете? Моя! А не чужая тётка, которая меня из жалости взяла!
Как током ударило. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет я была её мамой. Болела, когда она болела. Радовалась её успехам. Переживала из-за первой любви. А теперь я — чужая тётка из жалости?
— Машенька, — тихо говорю, — ты наша дочь. Самая любимая...
— Но не родная, — отрезала она и из кухни вышла.
Месяц она дома почти не появлялась. Уходила с утра, приходила поздно вечером. Я подозревала, что она с той женщиной встречается, но спросить боялась.
А потом пришла с работы, а на столе записка: "Не ищите меня. Она больна, ей нужна помощь. Денег у неё нет, а я не могу смотреть, как она страдает. Простите, что взяла ваши сбережения. Они пойдут на лечение."
Всё. Взяла деньги, украшения и исчезла. К пьющей матери, которая появилась в нашей жизни как наваждение.
Игорь её искал. Месяц по городу бегал, во все больницы звонил. А потом сердце у него остановилось. Врачи говорили — стресс, возраст. А я знала — от горя умер. Не выдержал.
Семь лет я одна прожила. Семь лет тишины в доме. Старой стала, высохла. Работа, магазин, дом. Работа, магазин, дом. По выходным гуляла по городу, мимо того парка проходила, где мы счастливые были. Но зайти не могла. Сердце не выдерживало.
И вот иду как-то домой, думаю о своём, а меня кто-то за рукав дёргает. Оборачиваюсь — девочка маленькая стоит, кошелёк протягивает. Выронила, наверное, когда платок доставала.
— Спасибо, солнышко, — говорю, а сама на неё смотрю внимательно.
Бедно одета, но чисто. Глаза большие, серые. Что-то знакомое в них есть.
— Голодная, наверное? Пойдём, мороженое купим.
Кивнула, улыбнулась. Подошли к ларьку, я мороженое заказала, сок, печенье. Кошелёк достала, чтобы расплатиться, а девочка вдруг заплакала.
— Что случилось, малышка?
— Мама, — показывает на фотографию в кошельке. Старую, где Машенька маленькая с мишкой игрушечным.
Сердце замерло.
— Это твоя мама?
— Мама, — повторяет и к фотографии тянется.
Тут женщина пожилая подошла, соседка, видимо.
— Это Анечка, — говорит, — с нашего дома. Мать её вчера увезли — аппендицит. А бабка что с неё возьмёшь? Пьёт, на ребёнка внимания не обращает. Девочка голодная ходит, одна как перст.
— Как маму зовут? — спрашиваю, а сама уже знаю ответ.
— Дарья. Дарья Игоревна.
Игоревна. Наше отчество взяла.
В больницу поехала на следующий день. Анечку с собой взяла — некому её оставить. Палату нашла, дверь открыла...
Маша лежала бледная, худая. Постарела сильно, измученная какая-то. Увидела меня, глаза широко открыла.
— Это не сон? — шёпотом спрашивает.
— Не сон, доченька.
— Мама, — заплакала она. — Мамочка...
Анечка на кровать забралась, тоже плачет, не понимая, что происходит.
— Прости меня, — говорит Маша. — За всё прости...
— Тише, — глажу её по волосам. — Всё хорошо. Всё прошло.
— Она умерла год назад, — рассказывает, когда успокоилась. — Допилась до цирроза. Деньги, которые я у вас взяла, за месяц пропили. Потом я работала где могла — в кафе, уборщицей, няней. Когда Анечку родила, думала, что справлюсь. Но одной тяжело...
— Теперь не одна, — говорю. — Теперь мы вместе. Все трое.
Выписали её через неделю. Домой привезла — дочь и внучку, которую впервые видела. Анечка тихая была, пугливая. К матери жалась, на меня с опаской смотрела.
— Это бабушка, — объясняла ей Маша. — Она добрая.
— Бабуля? — переспросила девочка.
— Да, бабуля.
И впервые за много лет улыбнулась.
Полгода прошло. Анечка привыкла, разговаривать стала — сначала отдельными словами, потом предложениями. Маша на работу устроилась, я на пенсию вышла. Теперь могу с внучкой сидеть.
Снова ходим в парк всей семьёй. Уток кормим, на качелях катаемся. Анечка смеётся, Маша улыбается, а я думаю — всё-таки дождалась. Дождалась своего счастья.
Иногда вспоминаю Игоря. Как бы он радовался, увидев нас сейчас. Как бы с Анечкой возился, сказки читал.
А иногда думаю о тех семи годах, что мы потеряли. О том, как много боли было, как много слёз. Но знаете что? Может, это всё неспроста. Может, нам нужно было через это пройти, чтобы понять простую вещь.
Семья — это не кровь. Не документы. Не гены. Семья — это те, кто рядом остаётся, когда всё рушится. И кто домой возвращается, когда понимает, что дом — это не стены. Дом — это люди, которые тебя любят.
Несмотря ни на что.
***
А как вы думаете — можно ли простить такое предательство? Или есть вещи, которые не прощаются никогда?
Напишите в комментариях — очень интересно узнать ваше мнение.