Ученик и последователь Парменида Зенон Элейский, Ζήνων ὁ Ἐλεάτης (ок. 490 — ок. 430 до Р.Х.) считался основателем диалектики. Он принимал активное участие в политике Элеи и был причастен к свержению тирана Неарха (или Диомедонта, по другим источникам), за что пострадал, был подвергнут пыткам и жестокой казни. Неоплатоник Прокл со ссылкой на Никомаха говорит о том, что Зенон и Парменид «оба прошли пифагорейскую школу»[1], в чем нет ничего необычного, с исторической точки зрения, так как изначально пифагорейство получило наибольшее развитие именно в Италии, и что является истиной, с точки зрения ноологии, так как и пифагорейство и учение элеатов однозначно относятся к области Логоса Аполлона в его наиболее концентрированном и контрастном выражении. В свою очередь, Зенон был наставником и учителем крупного афинского политического деятеля Перикла. Сохранилось предание о том, что Зенон вместе с Парменидом посетили Афины, и на комментарии к этому тексту из платоновского диалога «Парменид» Прокл основывает свою модель философской географии эллинского мира, о которой мы неоднократно говорили. «Гости из Великой Греции», Парменид и Зенон представляли вершину треугольника и высший горизонт онтологии и божественной мудрости; «гости из Клазомен» воплощали в себе субстанциализм натурфилософов-ионийцев (основание треугольника на побережье Анатолии); а афинянин Сократ — центр треугольника, в котором пересеклись обе традиции.
Зенон не сформулировал собственного учения, но продолжал развивать основные направления своего учителя Парменида. Прежде всего его интересовало соотношение онтологии и гносеологии в том тонком измерении, где путь истины пересекается с путем мнения. Иными словами, он тематизирует то, что мы назвали «философской ортодоксией» — в понимании элеатов.
Бытие, с аполлонической точки зрения, вечно, неделимо, непрерывно и целостно. То, что есть по истине, должно быть только таким. Но мнение, которое строится на наблюдении за феноменами, имеет иную структуру — оно исходит из тезиса о множественности. Именно в этом отрицании (или сокрытии) истины, то есть в признании множественности, а точнее, в наделении бытия множественностью, а множественности бытием, и состоит сущность мнения (δόξα).
Область перехода от единого (бытия) к множественности (к тому, что конституируется мнением) сводится к двум основным обобщающим явлениям — к пространству (месту) и времени, а также к тому, что возникает из их наложения друг на друга — к движению. Именно эти три начала — пространство, время и движение — лежат в истоке мнения. С них начинается «обманчивый мир», «мнимый космос», поэтому вопрос об их отношению к онтологии, то есть об их бытии, составляет важнейшую проблему элеатской философии.
Зенон соотносит между собой базовые данные мнения и постулаты чистого бытия (благокруглой сферы), схваченного очищенным аполлоническим умом. Он применяет этот ход последовательно — ко времени, пространству и движению, и приходит по мере развертывания диалектически аргументов к парадоксальному, на первый взгляд, выводу: времени нет, пространства нет, движения нет.
Зенон доказывает отсутствие бытия у пространства (места) следующим образом (по Симпликию):
Если есть место, то оно будет в чем-то, так как всякое сущее в чем-то. Но что в чем-то, то и в месте. Следовательно, и место будет в месте, и так до бесконечности. Следовательно, места нет.[2]
Нечто подобное Мартин Хайдеггер говорит об основании (Grund). Если у основания есть основание, то это не последнее основание, так как оно в свою очередь, на чем-то основано. Только то основание, которое само безосновно (то есть — бездна, Abrund или Ungrund), может быть подлинным основанием. У Зенона сходный строй мысли: то, что является местом, вмещающим вещь, обладая бытием (также как вещь), должно было бы находиться где-то и так в периоде, но если грек (в первую очередь, аполлонический) имел дело с аргументом ad infinitum, то есть «и так вплоть до бесконечности», он заключал, что речь идет об абсурде — бытие есть нечто конечное, определенное, обладающее пределом. Если место само имеет место, то это не место, и лишь то является местом в полном смысле слова, которое не находится нигде, не имеет места, и которого, следовательно, нет. Поэтому пространства нет.
Доказательству небытия движения Зенон посвящает свои знаменитые апории — об Ахилле и черепахе и о стреле. Зенон предлагает следующую цепочку заключений (в передаче христианского неоплатоника из Александрии Иоанна Филопона):
Если движение есть, то возможно пройти бесконечное [расстояние] в конечное время. Но это невозможно. Следовательно, движения нет. Допустим, что нечто движется на расстояние [букв, «величину»] в локоть за один час. Так как в каждой величине имеется бесконечное число точек, то, следовательно, движущееся [тело] должно коснуться всех точек величины. Следовательно, оно пройдет бесконечное число [точек], что невозможно.[3]
Аналогичный случай Зенон приводит, разбирая погоню Ахиллеса за Гектором из «Илиады». Ахиллес не смог догнать Гектора потому, что когда Ахиллес пробегал то расстояние, которое до него пробегал Гектор, Гектор успевал пробежать ещё какое-то расстояние, даже если бежал медленнее, чем Ахиллес. И так в периоде. Расстояние между обоими постоянно сокращалось, вплоть до бесконечно малого, но всё-таки, даже и в этом случае, Гектор успевал пробежать хотя бы немного, что не позволяло Ахиллесу его догнать. Из этого примера Зенон заключает, что быстроногий Ахиллес не мог догнать не только Гектора, но и медленно ползущую черепаху. Симпликий резюмировал эту апорию так:
Если есть движение, самый быстрый бегун никогда не догонит самого медленного. Но это невозможно. Следовательно, движения нет.[4]
Под бытием движения Зенон понимает онтологическое основание у каждой точки пространства, которую необходимо пройти в ходе движения. Но таких точек должно быть бесконечное количество. Если бы бесконечность (ἄπειρον Анаксимандра и субстанция ионийцев в целом) обладала бытием, то мы пришли бы к логическому противоречию.
То, что времени нет, Зенон доказывает на примере стрелы. По словам Аристотеля, передающего мысль Зенона:
Третий [аргумент], только что упомянутый, гласит, что летящая стрела стоит на месте. [Этот вывод] вытекает из постулата о том, что время состоит из [отдельных] «теперь»: без этого допущения умозаключение невозможно.[5]
В данном случае снова речь о доказательстве от противного. Если бы время было, то была бы и каждая из его мельчайших частей («теперь», «мгновений»). Поэтому в каждый отдельный момент стрела бы покоилась, так как этот момент соответствовал бы только одной точке пространства (которое тоже гипотетически принималось за обладающее бытием). Если стрела была в данной точке, то в ней она была, а в другой её не было. В любой другой точке — то же самое. И в каждой из точек мы имели бы либо покоящуюся стрелу, либо отсутствующую. Следовательно, времени нет.
Отсутствие бытия у времени Зенон доказывает через обращение к апории стадий, где рассматривает пример движения разных тел в разных направлениях, в результате чего он приходит к обоснованию равенства одного промежутка времени и его половины. Но если всё время в целом равно своей половине, то времени нет, заключает Зенон.
Все эти парадоксы не имеют ничего общего с риторическими фигурами софистов, призванных убедить слушателей в правоте говорящего с помощью особых операций, проделанных над логикой — риторические фигуры, тропы, смысл которых сводился к незаметному отклонению от строгой логической линии рассуждений. У Зенона мы имеем дело с совершенно иной процедурой. Он соотносит между собой два пути — истины и мнения, и доказывает, что путь истины признает бытие только за тем, что истинно, вечно, неделимо, неизменно, неподвижно, а значит, не причастно ни ко времени (раз вечно), ни к движению (раз неподвижно и неизменно), ни к пространству (раз неделимо и нелокализуемо). Бытие не находится нигде, никогда и не движется. Чтобы схватить его, необходимо осуществить акт радикального трансцендирования всего горизонта мнения. Правильным мнением будет такое, которое сумеет выйти за свои собственные границы, то есть превзойти себя и стать истиной. Это возможно только в опыте божественного.
Но с этим опытом, философ может снова вернуться в область мнения, в мнимую действительность, в «обманчивый мир», и продемонстрировать его обманчивость, его иллюзорность. Обнаружение этой обманчивости есть вместе с тем истина об этом мире, так как истина о лжи состоит в том, что это именно ложь, а не истина. Истина о времени, пространстве и движении состоит в том, что их нет, то есть, что они представляют собой мнимые явления. Если бы они имели сопричастность к бытию, то все их особенности стали бы невозможными, они опровергли бы сами себя. Время и пространство с их дроблением, с их множественностью, и движение, обоснованное пересечением пространства и времени, возможны только как ложь, но в этом и состоит их особая «онтология». Они лже-есть по сравнению с тем, что есть истинно. Но сама возможность соотнесения их ложности, мнимости, с истиной и действительностью чистого бытия составляет ось орто-доксии, то есть «правильного мнения». Правильно и истинно мыслить о феноменальном мире как о развернутой галлюцинации. И в этой оценке божественный ум встречается с человеческим рассудком. Оба они в разной мере и с разных сторон обосновывают друг друга — божественный ум негативно, а человеческий позитивно, так как первый упраздняет и полностью девальвирует непосредственное восприятие, а второй, напротив, видит в способности мыслить и искать истину, свое божественное основание.
Зенон Элейский считается основоположником диалектики, и его апории служат её ярчайшими образцами. Парадоксы Зенона весьма напоминают парадоксы Гераклита, другого философа, также предвосхитившего диалектику. И это не случайно: оба уделяют основное внимание тому, что можно назвать Логосом Диониса, той зоне, где вечность соприкасается со становлением, а Единое с множественным. Различие диалектики Зенона и диалектики Гераклита в том, что первый строго следует Логосу Аполлона, и интерпретирует промежуточную зону — между истиной и мнением, поле «философской ортодоксии» строго со стороны чистого бытия, с позиций вечности, тогда как второй конституирует саму эту промежуточную область как зону развертывания самодостаточного и самобытного Логоса.
Здесь мы видим, что проблематика алфавита богов и, в первую очередь, парадигмы бога Аполлона и бога Диониса, переносится в новый контекст, предопределяя основные вехи эллинской, и шире, европейской философии.
Источники
[1] Фрагменты ранних греческих философов. Указ. соч. С. 275.
[2] Фрагменты ранних греческих философов. Указ. соч. С. 306.
[3] Фрагменты ранних греческих философов. Указ. соч. С. 308
[4] Фрагменты ранних греческих философов. Указ. соч. С. 309.
[5] Фрагменты ранних греческих философов. Указ. соч. С. 309.