I
Парк в этом районе был не лучший — дорожки потрескавшиеся, клумбы кое-где заросли лебедой, а скамейки порой скрипели так, будто просили оставить их в покое. Но всё равно тянуло сюда. Особенно летом.
Лёгкий ветер носил обрывки разговоров, стряхивал с деревьев тополиный пух и развевал юбки молодым мамам, что толкали перед собой коляски с дремлющими младенцами. В тени, на лавках, зевали старушки, влюблённые юнцы спорили о футболе, а дети с криками носились мимо цветников, не замечая табличек: «По газонам не ходить».
У киоска с мороженым — облезлого, с жёлто-синими наклейками и весело покосившейся крышей — стояла очередь. Она была не длинная, но живая. Тут никогда не спешили: выбирали, раздумывали, спорили, возвращались, если не хватило сдачи. За прилавком — молодой парень, явно студент: высокий, жилистый, с рыжеватыми волосами и в майке с пятном от клубничного сиропа. Его звали Лёха, и он считал эту работу чем-то вроде летней повинности.
— Сдачи нет? А дайте тогда два маленьких, — командовала женщина с близнецами.
— Мне, пожалуйста, как вчера, — протягивал руку лысоватый мужчина в рубашке навыпуск.
— А мне можно... эээ... сегодня голубичное? Или опять закончилось?..
Лёха отвечал всем, улыбался по привычке, отмахивался от ос и мечтал о том, как осенью вернётся в общежитие, и никто не будет спрашивать, сколько стоит рожок.
Каждый четверг, ровно в половине четвёртого, подходил один и тот же человек.
Пожилой. Высокий, сухой, в светлом пиджаке, который держался строго и старомодно, как военный на параде. На голове — шляпа с мягкими полями, под мышкой — трость, а в руке — старая, поношенная авоська, где, если приглядеться, всегда торчала книжка. Словари, Чехов, иногда поэзия — парень пару раз успевал рассмотреть корешки, пока тянулся за стаканчиком.
Он никогда не суетился, не поджимал губы в очереди и не глядел на других. Всегда ждал спокойно, будто у него в запасе целый день. И всегда говорил одно и то же:
— Одно фисташковое, пожалуйста. В вафельном.
Лёха сперва не обращал внимания. Ну, приходит дед. Мороженое любит — дело житейское. Но потом стало как-то… замечаться. Один и тот же день. Одно и то же мороженое. И — никакого желания попробовать другое. Даже на пробу.
«Может, диабет, — подумал Лёха, — а по четвергам — послабление». Или — «жена запретила, а теперь по привычке». Или просто… чудак. Такие тоже бывают.
Неделю он просто отмечал это про себя, как фоновое странное. На второй — уже ждал: не пришёл ли раньше? не запоздал ли? И вот на третью вдруг спросил, скорее оттого, что был свободный момент, а в голове — пустота:
— Всегда фисташковое? И только по четвергам?
Старик посмотрел на него — без удивления, без раздражения. Его глаза были серые, немного усталые, но не глухие. Он как будто знал, что этот вопрос прозвучит — вопрос лежал в воздухе, как чайная ложка на краю стола.
— Да, — коротко ответил он. Взял стаканчик, заплатил, и пошёл прочь, к той самой скамейке у клумбы с георгинами.
Сел, медленно снял шляпу, положил рядом. Отломил крошечный кусочек вафли. Ел, будто не спешил жить.
Лёха молча глядел ему вслед и почувствовал странное. Не жалость, не интерес, а как будто в воздухе повисло что-то недосказанное. Как после старой песни, которую услышал случайно — и вдруг вспомнил, что знал когда-то наизусть.
II
В следующую неделю старик снова пришёл — как по часам. Киоск уже стал частью его маршрута, как и скамейка, и лёгкий наклон головы, когда он говорил:
— Одно фисташковое, пожалуйста.
Лёха кивнул, достал шарик, положил в вафельный стаканчик — теперь старался выбирать самый круглый, аккуратный, без трещин. Неловко подал, поколебался — и решился:
— А почему по четвергам, если не секрет?
Вопрос прозвучал тише, чем ожидалось. Даже самому Лёхе стало неуютно — будто спросил лишнего. Но старик не обиделся. Он немного задержал взгляд, как будто вспоминал, говорил ли уже кому-то — а потом просто сказал:
— Не секрет. Четверг — наш день был. С Мариной.
Он немного постоял, будто раздумывая — продолжать или нет. Потом добавил:
— Тридцать шесть лет — без пропусков. Даже в грипп. Даже в ссору. Особенно в ссору.
Лёха молчал. У него не было подходящих слов, и это молчание, как ни странно, оказалось уместным. Старик взял мороженое, но не ушёл сразу. Повернулся немного, словно вспоминая нечто смешное.
— А вы, наверное, хотите спросить — почему фисташковое?
Лёха пожал плечами, чуть улыбнулся.
— Она говорила: «Оно зелёное, как надежда». Смеялась. Мне, если честно, поначалу не нравилось. Я вообще был за шоколадное. А теперь… не могу иначе. Привык.
Он кивнул ещё раз, как бы в знак завершения, и пошёл к своей скамейке. Плавно, без спешки, как и всегда. Сел, снял шляпу, положил рядом.
Лёха глядел ему вслед, потом быстро посмотрел на очередь — кто-то уже нетерпеливо стучал монетами по прилавку. Он вернулся к работе, но внутренне всё ещё стоял у того разговора.
На следующий четверг он пришёл к киоску заранее. Раньше обычного. Проверил, чтобы фисташковое было на месте. Подсунул контейнер вперёд, чтобы не пришлось копаться. Почистил ложку. Заметил, что подморозка на мороженом чуть-чуть растрескалась — вытер её.
Когда старик подошёл, Лёха уже ждал.
— Фисташковое?
— Как всегда.
Он подавал стаканчик двумя руками. Не от формальности — просто аккуратно. Как передают нечто важное.
А потом ещё несколько четвергов подряд всё повторялось: лёгкий ветер в парке, старик в светлом пиджаке, фисташковое, неспешная походка к скамейке. И у Лёхи с каждым разом крепло ощущение, что этот четверг — не просто день недели. Что он сам теперь, как ни странно, участвует в чем-то большом, хоть и маленьком с виду.
Иногда он глядел на других покупателей и удивлялся: как они могут не замечать? Вот этот человек, с морщинами на висках и добрым упрямством в походке, приходит сюда не просто за мороженым. Он приходит за памятью. И держит её бережно — как мороженое в вафельном стаканчике, пока не растаяло.
III
В тот четверг всё шло, как всегда: шумел парк, дети кричали у фонтана, какая-то собака гоняла голубей. В киоске подтаивало клубничное, заедала крышка контейнера с пломбиром. Очередь была вялой, солнце припекало затылок.
Лёха, зевая, посмотрел на часы — половина четвёртого. Потом мельком глянул в сторону дорожки, что вела от лавок. Пусто.
Он наливал шарик для мальчика с липкими руками, когда снова глянул. Всё так же — никого.
"Может, задержался. Мало ли. Автобус, давление, сосед в подъезде разговорил…", — подумал он, стараясь звучать внутри спокойно. Но что-то ёкнуло.
Четыре. Четыре пятнадцать. Полпятого.
Старика всё не было.
И весь день после этого ощущался как будто перекошенным. Как будто одна тень не легла на своё место. Всё было, как обычно — и не так. У Лёхи не получалось насвистывать, как он это делал, вытирая прилавок. Он дважды забыл дать сдачу и нечаянно выдал мороженое не тому ребёнку.
А на следующий четверг — солнце уже стояло ниже, воздух был плотнее, липа чуть шуршала, будто говорила сама с собой — очередь снова вилась у киоска. Лёха смотрел на дорожку, не притворяясь. Смотрел и почти не верил, но всё ждал.
И вдруг к прилавку подошла девочка. Маленькая, лет десяти, с двумя косичками и панамкой, сбившейся набок. На ней было светлое платье с цветами, из кармана торчал носовой платок. Она подошла несмело, встала в конец, но Лёха сам кивнул:
— Подходи.
Она подошла ближе. Посмотрела серьёзно, по-взрослому. Голос её был тихий, но чёткий:
— Вы тот, кто дедушке мороженое продавал?
У Лёхи в животе что-то сжалось. Он кивнул.
— Да.
Девочка покачалась с ноги на ногу, потом выпрямилась и произнесла, как будто репетировала:
— Дедушка больше не придёт. Он сказал, чтобы я взяла фисташковое. И сказала вам спасибо.
Она замолчала и уставилась куда-то в сторону, в клумбу.
Лёха долго стоял молча. Он впервые не знал, что ответить. Что делают в таких случаях? Улыбаются? Молчат? Плачут?
Он молча достал шарик — самый ровный, самый зелёный. Вафельный стаканчик — не спеша. Подал двумя руками.
— Спасибо, — тихо сказала девочка. Взяла мороженое так осторожно, будто несла письмо. И ушла по той же дорожке, что вела к скамейке у клумбы.
Лёха смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд туда, где обычно сидел старик: на скамейке теперь была тень от липы и белая бумажка, скомканная кем-то.
Он вытер прилавок. Потом снова вытер — там, где уже было чисто. Пошевелил контейнер с фисташковым. И впервые за всё лето ничего не сказал в ответ покупателю, который буркнул:
— Эй, вы! Тут очередь живая или как?
Всё было, как всегда. Но всё изменилось.
IV
Девочка ушла, не оборачиваясь. Панамка болталась у неё в руке, платье цепляло ветер, и в том, как она шла, было что-то от старика: неспешность, достоинство, будто она знала — спешить уже некуда, всё важное уже случилось.
Лёха долго стоял за прилавком, не двигаясь, не слыша ни щелчков кассы, ни шагов по гравию. Мороженое в лотках понемногу подтаивало, и с крыши киоска тихо капала вода — редкими каплями, точно время.
Обычный день продолжался. Очередь зашевелилась, снова кто-то просил «два клубничных, но чтобы одно без вафельки», кричали дети, кто-то жаловался на жару, хлопнула об землю чья-то пластиковая ложка. Всё вернулось — вроде бы.
Но для Лёхи всё это теперь звучало иначе. Тише. Глубже. Словно на привычной мелодии появился незаметный аккорд.
Он поднял глаза. Скамейка, та самая, где старик обычно ел мороженое, была пуста. Только голубь клевал что-то в траве. Потом подошли двое подростков, сели, глядя в телефоны. Им было всё равно. Они не знали, что сидят в месте, где кто-то когда-то помнил, любил, ждал.
Лёха вытер руки полотенцем, заглянул в контейнер с фисташковым, выбрал самый аккуратный шарик — зелёный, как надежда, как говорила жена того старика — и положил его в стаканчик. Нет, не подавать. Просто так.
Осторожно завернул в тонкую бумагу и спрятал в дальний угол морозилки. Туда, где почти никто не смотрит.
Может, растает. А может, кто-нибудь придёт за ним — не сегодня, так в другой четверг.
На всякий случай.
Вдруг кто-то ещё помнит.