Анне было восемнадцать. Она рвалась на фронт, но малый рост – едва ли метр пятьдесят с кепкой – закрыл ей дорогу в строевые части.
Однако желание внести свой вклад в победу над фашизмом горело нестерпимо. Так она стала связной.
Командование, видя хрупкую девушку, не поручало ей сложных заданий. Ее война была другой: нити, протянутые через леса и сожженные деревни.
Анна держала связь с партизанами – невидимой армией, терзавшей тылы врага. Немцы охотились за ними яростно, а она была их голосом, их почтой.
Разведывательные сводки, донесения о передвижениях врага – все это проходило через ее руки.
В каждом селе на пути был свой человек, свой дом-убежище и свой знак. Простой, но жизненно важный.
Белая ленточка на изгороди – сигнал беды, запрет на вход. Отсутствие ленты – зеленый свет, знак, что ждут, что можно идти.
Тот день выдался хмурым. Подходя к знакомой избе в селе Заозерье, Анна привычно искала глазами кусок белого полотна на плетне - ничего.
Сердце, привыкшее сжиматься от страха, на миг отпустило. Она толкнула скрипучую дверь.
Вместо привычной фигуры деда Ивана Степановича, ее связного, за столом сидел немецкий офицер.
Мундир серо-зеленый, лицо усталое, с жесткими складками у рта. В избе пахло остывшей печью и чем-то чужим – кожей, табаком.
Иван Степанович бесследно исчез. Холодный ужас ударил в виски. Рука Анны инстинктивно рванулась под грубую юбку, к спрятанному там трофейному "Вальтеру".
Однако офицер был начеку. Его пристальный взгляд, скользнувший по ее движению, остановил как удар. Уголок рта немца презрительно искривился.
– Пистолет! На стол! – бросил он по-русски, с тяжелым акцентом, голосом, не терпящим возражений.
Сердце Анны бешено заколотилось, она стала ртом глотать воздух. Выбора не было.
Сжав зубы, она медленно вынула оружие, положила холодный металл на грубую доску стола.
Звук легкого стука прозвучал невероятно громко и отталкивающе. Офицер кивнул на табурет напротив.
Анна опустилась, почувствовав, как дрожь пробирается сквозь напряжение. Он изучал ее – маленькую, бледную, в поношенной одежде, но с неожиданно твердым взглядом.
– Ты знаешь, кто такие партизаны? – спросил немец резко.
– Да! – ответила Анна, и ее голос прозвучал удивительно четко и холодно в тишине избы.
– А что делают с теми, кто им помогает? – продолжил он, не отрывая глаз.
– Знаю! – повторила она, впиваясь взглядом в пятно на столе перед собой.
Внутри все переворачивалось, ноги были ватными, но воля сжималась в тугой, несгибаемый прут. Офицер наклонился чуть вперед, его удивление было почти искренним:
– И не страшно?!
– Нет! – слово вырвалось, как выстрел. Она подняла голову и встретилась с его взглядом. – Я готова понести наказание!
Готова? Готова ко всему, кроме одного – кроме плена. Эта мысль пронзила ее ледяной иглой.
Смерть, боль – все казалось предпочтительнее бессилия неволи. Но признаться в этом врагу - никогда!
Немецкий офицер внезапно поднялся. Тень от его фигуры накрыла Анну. Она зажмурилась, ожидая удара, захвата, неведомой расправы.
Он стоял совсем близко. Анна почувствовала тепло его тела, слышала дыхание – тяжелое, с легким, странным оттенком чего-то сладковатого, как переспелые яблоки или дешевый ликер.
Его рука, казалось, вот-вот опустится на ее плечо. Но вместо этого прозвучали слова, от которых она едва не вскрикнула:
– Иди отсюда. И не оглядывайся!
Анна открыла глаза, не веря в то, что он сказал.
– Но пистолет я оставлю, – добавил сухо немец, и в его голосе снова появилась привычная жесткость. – Однако помни: в следующий раз все будет по-другому.
Он отступил на шаг. Это был приказ, смешанный с предупреждением и… возможностью.
Анна, не думая, не оглядываясь, как и велели, она выбежала прочь из проклятой избы.
Ноги сами понесли ее прочь от села, в спасительную чащу леса, навстречу мокрому ветру, хлеставшему по лицу.
Она бежала, спотыкаясь о кочки, задыхаясь от нахлынувшей смеси дикого облегчения и все еще живого страха.
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Почему? Этот вопрос жег ее мозг тогда, в тот сырой осенний день, и долгие годы после.
Почему он отпустил? Жалость? Усталость от войны? Игра? Непостижимая прихоть?
Лишь много позже, когда война стала историей, а ее собственные волосы тронула седина, Анна все поняла.
Она поняла, что в кромешном аду войны, там, где ненависть была законом, а жестокость – нормой, судьба порой подбрасывала неожиданные подарки... как эту встречу с врагом, в глазах которого на миг мелькнуло нечто человеческое.
Судьба подкинула ей тогда не просто шанс выжить – она подарила напоминание: даже в самой густой тьме может забрезжить искра необъяснимого милосердия.