Дождь сек по щекам мертвого города, превращая пыль в липкую жижу. Я сидел в «Трех Свиньях» – баре, где воздух состоял из сигаретного чада, перегара и отчаяния. В углу телевизор, с экрана которого сочилась мертвенная бледность ведущего.
«...скончался после продолжительной болезни... видный государственный деятель... невосполнимая утрата...» – бубнил ящик. На экране мелькнуло лицо выглаженное, сытое, с той особой пустотой во взгляде, которую можно купить только годами сидения на теплом месте. Чиновник. Очень важный. Умер.
Бармен, Валера, с тремя желтыми зубами во рту, протирал стакан грязной тряпкой. Не отрываясь от дела, сплюнул куда-то под стойку.
– Слышь, Валера, – хрипнул я, поднимая стакан дешевой бормотухи. – Важный шишка сдох. На экране. Невосполнимая, говорят, утрата.
Валера посмотрел на экран пустыми, как пробоины, глазами. Потом медленно перевел взгляд на меня, потом на бутылку с дешевой водкой, которую только что открыл для какого-то дрожащего типа у края стойки.
– Утрата? – проскрипел он. Голос как ржавая пила по железу. – Куй там. Одно говно с полки упало. На его место другое встанет. Завтра же.
Он налил дрожащему типу. Тот смотрел на экран, не видя. Его жизнь была слишком занята борьбой с собственным похмельем и поиском денег на следующую стопку, чтобы тратить силы на чужую смерть.
За соседним столиком мужик в застиранной телогрейке тыкал толстыми пальцами в экран:
– Вон, Петрович, глянь! Этот... как его... который прошлым летом нашу дачу под снос пустил? Говорил, «незаконная постройка»? А сам, гляди-ка, виллу в Сочи отгрохал? Он самый! Башка!
Петрович, лицо которого напоминало помятую картофелину, хмыкнул, отхлебнул из стакана.
– Так ему и надо, суке. На том свете ему теперь объяснят, что такое «незаконная постройка». Гроб – вот его единственная законная площадь теперь.
Никакой скорби. Никаких «ах, бедный человек». Даже злобы особой не было. Была каменная, пьяная, обкуреная усталость. Усталость от них. От их сытых рож, от их важных речей, от их «непомерного служения», которое всегда почему-то оборачивалось очередной дыркой в кармане и новым унижением.
В углу баба с потухшим взглядом вдруг громко, без всякой связи, сказала:
– В прошлый раз, как такой же важный сдох, у меня пенсию на неделю задержали. «Технические неполадки», плядь. Пока гроб таскали да речи говорили.
Кто-то хохотнул. Коротко, зло. Как лай больной собаки.
Я допил свою кислятину. Жжет в желудке. Как и эта новость. Не жгло, не радовало. Просто... было. Как дождь за окном. Как грязь под ногами.
Валера снова сплюнул.
– Хоронили, наверное, с оркестром. На наши налоги. Цветочки в ховно, которые можно было бы живым на хлеб пустить.
На экране уже показывали что-то другое. Рекламу. Веселенькую, идиотскую. Лицо покойника исчезло. Словно его и не было. Никто в баре даже не заметил переключения.
Мужик в телогрейке звякнул стаканом:
– Ну, Петрович, давай еще по одной. За что выпьем?
Петрович подумал секунду, потом усмехнулся, обнажив черные пеньки зубов.
– Выпьем, Коль, за то, что одним бронзовым петухом на планете стало меньше.
Они выпили. Я заказал еще. Дождь хлестал по стеклу. Бар наполнялся тем же густым воздухом безнадеги и дешевого спирта. Мир не изменился. Ни на йоту. Одно говно с полки упало. Завтра встанет другое. Игра продолжается. А мы тут, внизу, будем продолжать хлебать эту жижу, пока не рухнем сами. И кому-то там, наверху, на нашу смерть будет тоже глубоко покуй, как и на нашу жизнь. Круг замкнулся. Железный и ржавый. И чертовски предсказуемый.