Сейчас мне понадобятся лишь три ключевых слова: Шухов, «эмка» и «Победа». Но в них перемешано всё – лирика и проза, драматическое и смешное, мистическое и фарсовое… Вспомнить хотя бы, как отец позволил мне, одиннадцати лет отроду, сесть за руль его новенькой, только-только пригнанной из Омска «Победы»!..
Нет, лучше начать с другого. Тем более, что «Победа» была у отца не первая машина. Первой было чудо советского автопрома – легковушка «М-1», которую в обиходе называли «эмка». Теперь её можно увидеть разве что в кино да на выставках ретро.
Это сейчас собственной «тачкой» никого не удивишь. Но тогда, в конце тридцатых, ещё в довоенной Алма-Ате машин было – раз-два и обчёлся! И только благодаря своей ранней писательской известности смог отец стать одним из очень редких в те времена автовладельцев. Молодость, кураж, влюблённость, широкая, всесоюзная слава – было от чего вскружиться отцовской голове! И – было чем козырнуть перед обожаемой им, совсем юной моей матерью! Женюка – так он её обычно звал – и «эмка» были, можно смело сказать, его тогдашними Музами. Ещё до моего появления на свет, в январе тридцать восьмого, отец писал своей Женюке в больницу: «Я захожу каждое утро в гараж (не могу не видеть машины хотя бы раз в день) и убеждаюсь, что автомобиль мой мирно выжидает бензинного изобилия… Ваш шофёр I-го класса (шофёрская карточка № 0875) И. Шухов».
Впрочем, к своему шофёрству, так же как многому в жизни, отец относился совсем не всерьёз. Он был неподражаемо талантлив во всём. И только он мог в мае того же года вот так, с лёгкой самоиронией, красочно и зримо описать случившееся с ним, как бы сейчас сказали, дорожно-транспортное происшествие.
«Сегодня я сшиб машиной одну тётку, но она отделалась только испугом и незначительным ушибом самого пышного места. Ехал я по Торговой, а её черти вынесли из-за встречной грузовой машины и прямо под мой радиатор. Я круто вывернул руль, машину занесло на тротуар, помяло левое переднее крыло, но вмятина ерундовая… Конечно, меня окружила двухтысячная толпа и, конечно, все кричали, что я тут ни при чём и что тётку надо бы задавить совсем. Некая элегантная дама кричала, что это известный писатель, что это его автомобиль и что толпа ведёт себя крайне бестактно и неблагородно. Словом, кончилось всё автоинспекцией, шутками автоначальников и торжественным моим отъездом домой.
О, бедный автомобилист, известный писатель Жан Шухов! Вам решительно везёт, если вы даже сегодня при столь благоприятных условиях и тётку не усоборовали, и сами невредимы, и Эмку свою уберегли».
Мало кто помнит: Торговая – называлась так потому, что вела к существующему и поныне Зелёному базару и была едва ли не самой оживлённой улицей старой Алма-Аты. Вскоре её переименовали в улицу Максима Горького. Так что случись происшествие немного позже, можно было бы скаламбурить насчёт того, что отец встретил препятствие на улице имени классика, который дал ему «зелёный свет» в Литературу!..
Позднее отец писал: «Женя! Эренбург прав. Время не враг, а великий очиститель. Шелуха отпадает. Остаётся чистое, ясное, ничем не омрачённое чувство. И я всё забыл. Осталось только то, что некогда делало нашу жизнь негорькой, взволнованной, светлой. И никогда я не забуду наших прощаний в тёплые снежные ночи верненской зимы у старых ворот старого верненского дома. Не забуду огней новогодней ёлки. Не забуду наших ночных путешествий в машине по сонному прекрасному городу».
Что до «эмки», фигурирует та не в одних письмах. Перекочевав в Северный Казахстан, на шуховскую родину, она стала «персонажем» и даже как бы «соавтором» «Поэмы о взращённом зерне» – большого документального очерка сорокового года. Начинается он так: «В полдень я сменил своего шофёра. Пересев к рулю и выбравшись, наконец, с полузабытой путниками, неясной, как полунамёк, просёлочной дороги на древний скотопрогонный тракт, я сам повёл запылённую нашу, раскалённую солнцем «эмку» навстречу бушующему в травах, тяжёлому, как пламя, июльскому ветру».
За этим следует интереснейшее авторское откровение: «Я знаю, что лучше всего думается за рулём, когда покорная малейшим твоим движениям машина мчит тебя по неведомой и пустынной дороге. Я не раз испытал это, сочиняя целые главы своих романов, бесцельно кружась на машине по окрестной пресновской степи».
Это признание даром отцу не прошло. Один критик в газетной статье съязвил, дескать, хорошо, что Иван Шухов родился в век машин, иначе, мол, ему не быть бы в писателях… Ничего, видно, не смыслил тот критик в творчестве! И, скорее всего, не читал других, созвучных шуховскому, свидетельств, скажем, эссе Стефана Цвейга «Смысл и красота рукописей» – о том, что «вдохновение почти никогда не посещало Бетховена за письменным столом, а всегда во время ходьбы, в движении».
Хотя и то правда: когда бы не век машин, не было бы в шуховском романе «Ненависть» выразительнейшей завершающей сцены: упрямо движущегося целиной, по степи одинокого трактора, над которым «трепетало зацепившееся за баранку алое пламя до боли знакомой всем косынки». Однако, истинно и другое: вдохновение – вдохновением, но Иван Петрович умел и за письменным столом работать по восемнадцать часов в сутки!..
Началась война, и отец расстался с верной «эмкой»: добровольно передал её в фонд Красной Армии. А позже – случайно встретил где-то на фронтовой дороге свою перекрашенную в белый маскировочный цвет машину; на ней ездил один боевой генерал…
Вот тут и подошло время перейти к следующей странице долголетней шуховской автоэпопеи. К ней я был причастен ещё в раннем своём отрочестве.
Отец жил тогда больше то в Пресновке, то в Москве и слал мне оттуда в Алма-Ату письма. Некоторые из них, к счастью, сохранились. Здесь стоит сказать, что та пора была для отца благоприятной: вышли заново переработанные и дополненные издания его «Горькой линии». В декабре 1948 года отец писал мне, третьекласснику, из своей любимой гостиницы «Москва»: «Посылаю вам с маменькой две серебряных медали… Медали эти я положил в коробку с печением. Кроме того, посылаю тебе пистолет и календарь. Коньки и фонарик пошлю на следующей неделе».
А дальше – шли слова, которые заставили моё мальчишечье сердце прямо-таки затрепетать от радости: «Победу» я куплю обязательно»!
Осуществилось это полтора года спустя, к лету пятидесятого. И когда отец привёз меня в Пресновку на каникулы, новенький, коричневого цвета, лимузин дожидался уже в специально для него построенном в усадьбе рядом с домом бревенчатом гараже. И – начались наши почти ежедневные поездки на этой выносливой, казавшейся чудом комфорта машине по заросшим травой, не ахти каким накатанным просёлочным дорогам, а то и просто по ровной целинной степи. Часто с нами ездили мои деревенские сверстники Генка и Вовка, и мы вместе собирали в берёзовых колках костянку и дикую вишню, а в траве вокруг них – мелкую ароматную степную клубнику, которую здесь называют просто – ягода.
Отец водил машину сам и, как мне казалось, делал это не хуже любого профессионала. Я ему очень завидовал и втайне надеялся, что когда-нибудь и мне будет дозволено покрутить заветную «баранку». Он, конечно, догадывался о моей сокровенной мечте. И однажды, наконец, уступил мне своё шофёрское место. Правда, кончилось это довольно-таки плачевно…
А предшествовало этому событию вот что. В том году у отца стало заметно ухудшаться зрение, водить машину стало труднее. А тут в Пресновку вернулся из армии бывший фронтовик Михаил Филатов. Он предложил Ивану Петровичу стать его шофёром. И отец согласился. Для Михаила это была редкостная удача. Если бы не шуховская «Победа», ему бы светило разве что устроиться водителем колхозной полуторки или, в лучшем случае, райкомовского «газика», привычно именуемого в народе «козлом».
…Небольшое отступление. Об Иване Шухове, как обычно бывает, ходило и ходит много всяческих легенд. Однажды в «Литературной России» корреспондент, выдавший себя за бывшего шуховского земляка, ввернул мимоходом, дескать, у Шухова была машина ещё в те времена, когда секретари райкомов ездили на лошадях. На самом же деле, районная партноменклатура передвигалась тогда на тех самых «газиках». Иначе пресновскому секретарю пришлось бы тащиться в телеге на партактив в Петропавловск чуть не целую неделю! Но «Победа», действительно, была только у отца да у высшего областного начальства…
Так вот, отец с Михаилом быстро столковались, ударили по рукам. Шофёр тут же до блеска надраил и без того чистый автомобиль, с нескрываемым восхищением осмотрел его со всех сторон и, довольный, отправился к себе, в противоположный край станицы.
«Победа» осталась на полянке возле дома. Отец продолжал что-то натирать внутри машины. Сестра его Прасковья Петровна, стоя у задней дверцы, пришивала шёлковую занавеску. Здесь же, конечно, вертелся и я. И непонятно почему, но отец вдруг легко согласился – прямо тут, в усадьбе, показать, как заводить мотор и трогать с места. Я сел за руль на сложенное вчетверо, чтобы мог видеть дорогу, тяжёлое кожаное пальто, а отец устроился рядом. Тут же определили маршрут: мне надлежало тихо проехать вдоль дома, потом свернуть в садовую аллею и в конце её – остановиться…
Но – на деле всё вышло по-другому. Включив зажигание, я до отказа выжал педаль акселератора. Мотор свирепо взревел, и «Победа», снеся деревянные перила крыльца, двинулась, как танк, прямиком – на толстый, росший у ограды тополь. Всё произошло, как во сне, – внезапно и неотвратимо. Вот оно – дерево: удар! И – какая-то невероятная, оглушительная тишина…
Нам, можно сказать, повезло: разбег оказался коротким, и мы не успели набрать скорость. Я, вжавшись в сиденье, отделался испугом, а отец – от сотрясения кузова – сильно растянул на ноге мышцы.
Как водится, на происшествие тут же сбежались соседи. Громко охая и причитая, разглядывали уткнувшуюся в тополь машину. Перед у неё был, что называется, – в лепёшку. Потом, посокрушавшись, мужики уже в сумерках гуртом откатили её в гараж.
На другой день Михаил, ничего не ведая, явился с утра пораньше, весело насвистывая, распахнул гаражные ворота… и – я увидел с террасы – словно остолбенел! И я сполна разделял его горе. Новенькую машину, с которой связывалось столько радужных мальчишечьих надежд, было жалко до слёз. Один отец, хотя и пострадал сильнее всего, – больше месяца не мог ступать ушибленной, распухшей ногой, – отнёсся ко всему с библейским спокойствием, не сказал мне ни единого укоризненного слова, как всегда, веря извечной истине: чему быть, того – не миновать.
Поздней осенью Иван Петрович писал из Пресновки моей матери: «Соскучился я об Илюшке. Очень мне его не хватает. Летом я не расставался с ним ни на минуту. Он разбил машину, изуродовал мне ногу. Но всё это отчего-то только ещё больше сблизило нас. Так бывает в жизни у людей, не лишённых души и сердца».
Повреждённую машину увезли на буксире в Петропавловск, долго ремонтировали на закрытом, «номерном» заводе. Но домой она не вернулась. После ремонта какой-то лётчик слёзно упросил отца уступить ему автомобиль. Дальнейшая судьба машины оказалась и вовсе драматичной. По слухам, новый владелец, шумно отпраздновав с друзьями своё приобретение, под хмельком погнал на полной скорости и не справился с управлением на раскисшей просёлочной дороге…
Однако, к моему счастью, наша автоэпопея после той, «моей», аварии не закончилась. К следующему лету Михаил пригнал из Омска новую «Победу»!
Лета того ждал я с большим нетерпением. Неудачный шофёрский «дебют» нисколько не охладил, а даже, наоборот, разжёг мой водительский пыл. О том можно судить по моим письмам отцу в Пресновку.
«Как-то раз я видел «Победу», которую подвозили к гаражу для ремонта. Вот это уж настоящая авария, а не то, что у нас была. Все стёкла, кроме заднего, выбиты, крыша, бока и облицовка помяты, фар нет. Говорят, что шофёр прямо через переднее окно вылетел. Мне сразу вспомнилось, как мы с тобой стукнулись».
«Папа! Как-то в декабре я ходил в Дворец пионеров и узнал, что автомобильный кружок работает. Тогда я пошёл к руководителю кружка, чтобы записаться. А он говорит: «Уже поздно записываться, мы весь двигатель прошли». На том дело и кончилось. Про автомобиль я прочитал много книг: «Повесть об автомобиле», «Рядом с водителем». У нас здесь уже появился «Газ–69». Я его видел недавно на улице Сталина. Он ехал без номера, а на боку у него было написано: «Перегон». «ЗИМов» уже развелось очень много, они встречаются почти на каждом шагу. В последнем номере «Огонька» я прочитал, что будто «Москвич» не нравится покупателям и что в 1954 году его будут переделывать: поставят двигатель в 37 л.с. вместо 23-х, сделают его пятиместным и поставят отопительный прибор».
И, приехав, наконец, снова на каникулы в Пресновку, увидел в гараже новую «Победу».
Вот на ней-то, сидя за рулём на том же кожаном отцовском пальто, немало поколесил и я, только теперь – вдали от жилья, на вольном степном просторе.
Мало в каких станицах, деревнях и аулах не довелось нам побывать во время наших ближних и дальних поездок по немеряным сельским дорогам. И всякий раз, ещё издали завидев сверкающую никелем облицовки машину, деревенские мальчишки принимались подпрыгивать от радости, выкрикивая: «Шу-хо-ва «По-бе-да»! «Шу-хо-ва «По-бе-да!»
Бывало, отец останавливался посреди села, зазывал мальчишек в кабину и, покатав их по улицам, высаживал – потрясённых, онемевших на миг от восторга! Автомобиль трогался и вослед нам до самой околицы продолжали нестись ликующие ребячьи голоса…
Но – это наше автомобильное счастье, как водится, продолжалось недолго. С глазами у отца становилось всё хуже, потребовалась операция, после которой о вождении не могло быть и речи, и с машиной пришлось окончательно распрощаться.
Из отцовского письма за 2 октября 1953 года: «С глазом плохо. Ничего не вижу. Но настроен я хорошо. Доцент мой, с которым я говорил по телефону, сказал, что ничего страшного нет, что придётся, видимо, рассечь сумку, и что это, по его словам, дело пустяковое. Пустяковое так пустяковое, – не привыкать! Лишь бы с очерком у меня вышло, а остальное – трын трава. Начал писать – вот главное… Целую неделю у нас лупил дождь. Не было ничего из Москвы, и я хандрил, конечно. Грипповал. Сидел в пимах у печки. В гараж даже не заглядывал. Не радовала даже начищенная, намытая до сияния «Победа». Но вот дожди закончились. Телеграмма из «Правды» есть. Писать я, оказывается, умею. Что ж ещё надо?! И вы там не унывайте у меня. Всё будет хорошо. Всё вернётся снова. Так поётся в чудесной чешской песне о камышинке, которую я так люблю.
Илюшки мои, Илюшки! О вас я смерть как соскучился. Без вас и «Победа» не «Победа». Ей тоже печально стоять в гараже без нас в ожидании нескорого лета. Ну, ничего. Пусть постоит, отдохнёт, погрустит маленько. Не одним же нам с вами грустить и вздыхать по лету!»
И в том же году – в письме из Омской глазной клиники: «Писать мне запрещено. Делаю это, крадучись от врачей. Операцию перенёс тяжело. Длилась она 55 минут. Сегодня 12-й день после операции, а у меня всё ещё постельный режим. Сейчас же – всё дурно. И боль в глазу. И на душе потёмки. Долго горел я здесь старой страстью к новой машине. Но болезнь так вымотала, опустошила меня, что и к этому отношусь я теперь равнодушно».
Всё проходит…
…На том прервался и мой коротенький шофёрский стаж. И прервался ни много ни мало – почти на полвека! Правда, водить машину в полуторамиллионном городе, каким стала когда-то милая, уютная Алма-Ата, – удовольствие, признаюсь честно, невеликое. Да и годы уже не те… За десяток лет наездил всего-то ничего. Поначалу я, как когда-то отец, тоже ежедневно заглядывал в гараж – полюбоваться подаренным сыновьями комфортабельным японским джипом. И даже посвятил ему несколько бравурных стихов.
В полях холмистых за Тураром
Я джип гонял в запале яром.
А над землёй сияло утро –
Устроен белый свет премудро.
Вот так, в подобном же экстазе,
Отец водил когда-то «Газик»,
Кружась бесцельно по степи…
Эх, всё проходит, чёрт возьми!
Продлись, мгновенье, мы ведь живы!
И предков дух не дремлет в жилах.
Сквозь ветра свист урчит мотор,
И сердце – рвётся на простор!
Но постепенно энтузиазм стал угасать, и нынешнее моё мироощущение, надеюсь, смогут лучше передать вот эти не слишком мажорные строки:
Дожил я до бесстрастия плоти,
Накрутив невзначай столько лет.
Ни к рыбалке теперь, ни к охоте
Никакого стремления нет.
Только изредка с другом мы ездим
На родник за водой ключевой,
Но домой возвращаемся резво:
Не зовёт вдаль простор кочевой.
Жизнь – такая банальная штука.
Кто коньяк пьёт, а кто – молоко.
К сыновьям сильно тянет и внукам,
Но они – далеко, далеко…
А «под занавес» признаюсь: жалко, что в этих моих заметках пришлось ограничиваться лишь краткими выдержками из писем отца. Каждое из них, впрочем, как всё, что вышло из-под его пера, представляет собой самостоятельную художественную ценность. Но это – особая тема, и касаться её мимоходом – не стоит.
г. Алма-Ата
Источник: журнал Moloko Автор Шухов Илья