«Ты когда-нибудь задумывался, что такое настоящая роскошь?» – спросила Лена в пятницу вечером. Она листала глянцевый журнал, полный фотографий интерьеров московских пентхаусов. «Вот это все… золото, хрусталь, бренды… это же просто дорогая бутафория. Кричащая, но... пустая».
Антон, который как раз пытался объяснить руководителю проекта, почему нельзя впихнуть невпихуемое в бюджет, оторвался от телефона. «Настоящая роскошь – это когда у тебя есть ресурсы, чтобы создать собственный мир. Не купить, а именно создать. По своим правилам, по своему вкусу. И оставить его после себя».
Он подошел к их карте путешествий, уже густо усеянной фотографиями и галочками. «В эти выходные я покажу тебе настоящую роскошь. Не кричащую, а аристократическую. Мы едем в Архангельское. В мир князя Юсупова. Человека, который был богаче самого царя и потратил жизнь на создание идеального рая на земле. Посмотрим, что от него осталось».
Даже подъезд к Архангельскому был другим. Никаких проселочных дорог. Широкое Ильинское шоссе, дорогие особняки за высокими заборами. Они оставили машину на огромной парковке и вошли через главный вход. И сразу попали в другую реальность.
Здесь не было ни уютной тени Абрамцева, ни дикой свободы Никола-Ленивца. Здесь царила геометрия. Идеально подстриженные газоны, прямые, как стрелы, аллеи, уходящие к горизонту, белые мраморные статуи античных богов и героев, застывшие в изящных позах.
«Матрица… – выдохнула Лена. – Только это не сбой, а идеальный код. Французский регулярный парк. Здесь даже деревья растут по линеечке. Природа, подчиненная воле человека».
Они пошли по главной аллее к Большому дворцу. Белоснежный, с величественной колоннадой, он не возвышался над парком, а царил в нем, являясь его логическим центром.
Внутренний монолог Антона:
Какая система! Юсупов был не просто коллекционером, он был системным архитектором. Дворец – это ядро. Парк – это интерфейс, среда взаимодействия. Каждая статуя, каждый павильон, каждая аллея – это не случайный элемент, а часть единого, продуманного до мелочей пользовательского сценария. Сценария "идеальной жизни аристократа". Здесь все должно было говорить о вечности, о гармонии, об искусстве как о высшей форме бытия. И это работало. До 1917 года.
Они вошли во дворец. И если снаружи была роскошь пространства, то внутри – роскошь деталей. Парадные залы с высоченными потолками, шелковые обои, позолоченная мебель, старинные гобелены. И картины. Рембрандт, Ван Дейк, Буше, Тьеполо…
«Это же… это же филиал Эрмитажа, – прошептала Лена, переходя из зала в зал. Ее камера, казалось, боялась щелкнуть затвором, чтобы не нарушить эту застывшую тишину. – Все настоящее. И все это принадлежало одной семье».
Но самое сильное впечатление на них произвела не живопись, а театр. Маленький, изящный театр Гонзаги. Итальянский художник Пьетро Гонзага создал для Юсупова уникальные декорации с эффектом бесконечной перспективы. Глядя на сцену, казалось, что за ней простираются бескрайние дворцовые залы и парки.
«Иллюзия, – сказал Антон, когда они сидели на бархатных креслах в пустом зале. – Вся их жизнь была немного театром. Идеальные декорации для идеальной жизни. Но что происходило за кулисами?»
Ответ на этот вопрос они нашли, дойдя до усыпальницы "Колоннада". Величественное, похожее на античный храм здание, построенное для трагически погибшего на дуэли старшего сына Юсуповых. Оно стояло в стороне, полное скорби и тишины. И эта нота подлинного горя вдруг сделала весь этот идеальный парк живым и человечным.
Внутренний монолог Елены:
Я смотрю на этот идеальный парк, на эти статуи, на этот дворец. И я чувствую не восхищение, а какую-то щемящую тоску. Это призрак рая. Прекрасная, но пустая оболочка. В Абрамцеве, в его бревенчатой церкви, в его сказочной избушке – там осталась душа, там живет дух Мамонтова и его художников. А здесь… здесь осталась только форма. Безупречная, холодная, мертвая красота. Я снимаю ее, и мне кажется, что я фотографирую очень красивого покойника. Это реквием по целой цивилизации, которая создала всю эту красоту и сама же себя уничтожила.
Они вышли из парка уже в сумерках. Ощущение было странным. Словно они побывали в прекрасном, но покинутом сне.
В машине Антон недолго помолчал, а потом достал блокнот. Двенадцатая галочка была похожа на строгую дорическую колонну.
«Идеальный европейский рай на русской земле, – сказал он. – Но ведь это была попытка построить рай для избранных. А были и другие попытки. Не менее амбициозные. Попытки создать "идеальный готический замок". Или "идеальную русскую псевдоготику". Есть места, где архитекторы сходили с ума и строили такое, от чего дух захватывает».
Он ткнул пальцем в две точки недалеко друг от друга, к югу от Москвы.
«Быково и Дубровицы, – произнес он. – В Быково стоит усадьба и храм, похожий на средневековый замок, который, возможно, строил сам Баженов. К сожалению, он заброшен. А в Дубровицах – церковь, не похожая ни на одну в России. С короной вместо купола и вся покрытая скульптурами. Это архитектурные безумства, аномалии. После идеальной гармонии Архангельского нам нужно увидеть архитектурное безумие. Посмотреть, на что еще была способна фантазия русских аристократов. Готова к готике?»
Лена посмотрела на снимок дворца на экране своей камеры. «После этого холодного совершенства, – сказала она, – я хочу увидеть страсть. Даже если она заброшена и разрушается. Поехали. Будем искать призраков в готических замках».