Лена швырнула на стол потрепанное завещание, от которого пахло нафталином и старостью.
— Разве это честно, мама? Ты же своими глазами видела, как я убивалась возле бабушки последние три года! Каждый день, каждую ночь... А он что? Раз в полгода приезжал с дорогими конфетами?
Мать сидела, опустив голову, и механически перебирала бахрому на старой скатерти. Эту скатерть когда-то связала бабушка – еще молодая, полная сил. Теперь от нее остались только воспоминания и несправедливо распределенное наследство.
— Не кричи на меня, — мать наконец подняла глаза, в которых читалась усталость многих лет. — Я тут совершенно ни при чем. Мария Петровна сама все решила. Она была в своем уме...
— В своем уме? — Лена горько рассмеялась, и этот смех больше походил на рыдание. — А ты помнишь, как она в последний месяц путала меня с тетей Валей? Той самой, что умерла двадцать лет назад! Какой тут свой ум?
История этой семейной драмы началась не вчера. Все покатилось под откос четыре года назад, когда бабушка Мария Петровна, всегда такая активная и самостоятельная, неудачно упала на обледенелом крыльце. Перелом шейки бедра в восемьдесят два года – это приговор. Врачи не скрывали – впереди инвалидность, постоянный уход, памперсы и полная зависимость от близких.
Дима тогда уже десять лет как жил в Москве. Успешный айтишник, начальник отдела в крупной компании, трехкомнатная квартира в ипотеку, жена-дизайнер, двое детей в частной школе. Красивая жизнь, только вот до родного города тысяча километров.
А Лена... Лена после развода еле сводила концы с концами. Работала продавцом в магазине бытовой химии за двадцать тысяч, растила двух дочерей-подростков, снимала однушку на окраине. Но жила рядом с бабушкой – всего три остановки на автобусе.
— Я не могу все бросить и переехать, — сказал тогда Дима, приехав на пару дней. — У меня обязательства, проекты, дети в школе. Лен, ты же рядом живешь... — Он достал из портмоне пять тысяч. — Вот, на первое время. Буду помогать каждый месяц.
Лена согласилась. А что ей оставалось? Не бросать же родную бабушку. Каждый день после работы она спешила в старенькую двушку на первом этаже. Кормить, мыть, менять белье, давать лекарства, разговаривать часами. По выходным готовила на всю неделю, стирала, убирала. Деньги на лекарства часто брала из своего скромного бюджета – Димины "пять тысяч помощи" приходили нерегулярно.
— А помнишь, как она любила печь пироги? — Лена смотрела на фотографию улыбающейся бабушки на стене. — Каждое воскресенье собирала всех. А теперь что? Димка даже на День Победы не приехал – сказал, что в Турцию с семьей улетел.
— Дима всегда умел красиво говорить, — вздохнула мать, поднимаясь, чтобы поставить чайник. — Еще в детстве научился. "Бабулечка, золотце, ты же у меня самая-самая!" И она таяла, доставала заначку из-под матраса...
— А я была просто рабочей лошадкой, — Лена встала и подошла к окну, за которым серый октябрьский дождь барабанил по стеклу. — Помнишь его последний визит? Приехал на новенькой БМВ, в костюме за сто тысяч. Бабушка лежала уже совсем плохая, а он час посидел и говорит: "Лен, ты же справляешься, ты привычная. А мне завтра в командировку в Дубай лететь."
Лена вспомнила тот день во всех подробностях. Дима действительно просидел у постели бабушки ровно час, рассказывал о своих успехах, показывал фотографии детей с отдыха в Сочи. Бабушка слушала, улыбалась беззубой улыбкой, гладила его по руке. А когда он уехал, спросила Лену: "А кто это был, солнышко? Такой красивый мальчик..."
— Знаешь, что самое обидное? — Лена повернулась к матери, и в ее глазах плескалась боль многих месяцев. — Не квартира даже. А то, что она в завещании написала: "Дмитрию Сергеевичу за постоянную заботу и сыновнюю любовь". За заботу! Ты понимаешь?
Мать молчала, разливая чай по чашкам. Что тут скажешь? Она сама видела, как Лена выматывалась. Как приходила после смены в магазине, уставшая, злая на весь мир, а потом час ехала к бабушке. Как просиживала ночи, когда старушка болела. Как плакала в туалете, когда думала, что никто не видит.
— Я узнала кое-что очень интересное про нашего "заботливого" Димочку, — Лена достала из сумки толстую папку с документами. — Оказывается, он не просто так возил бабушку к нотариусу в прошлом году.
— Что ты имеешь в виду? — мать насторожилась.
— Полтора года назад мой дорогой братец взял у бабушки в долг триста тысяч рублей. Якобы на срочную операцию сыну. Помнишь, как он рыдал в трубку? "Бабуля, только ты можешь спасти моего мальчика!"
— Но ведь с Артемом все в порядке...
— Еще бы! — Лена хлопнула ладонью по столу. — Никакой операции не было. Я проверила через знакомую медсестру в их поликлинике. Артем здоров как бык. А Дима в тот же месяц купил новую машину. Совпадение? Не думаю.
Лена помнила тот звонок. Дима рыдал в трубку так убедительно, что даже она поверила. Бабушка тогда еще была в относительно ясном уме, сразу согласилась помочь. Сняла деньги с депозита – всю свою пенсионную заначку.
— Откуда ты все это знаешь? — мать взяла чашку дрожащими руками.
— Я случайно нашла расписку в бабушкином секретере, когда разбирала вещи. Вот она, — Лена положила на стол пожелтевший листок.
— Дима собственноручно написал: "Обязуюсь вернуть триста тысяч рублей в течение шести месяцев". Подпись, дата. Шесть месяцев прошло полтора года назад.
Мать взяла расписку, прочитала, перечитала:
— Но теперь-то это уже не важно... Бабушки нет, квартира завещана...
— Еще как важно! — в голосе Лены прозвучали стальные нотки. — Смотри на дату расписки. А теперь смотри на дату завещания. Между ними два месяца. Получается, бабушка завещала квартиру своему должнику. Тому, кто ее обманул.
Лена встала и начала ходить по комнате. Она вспомнила, как полгода назад заметила, что с бабушкой что-то не так. Старушка стала забывчивой, путала имена, рассказывала одни и те же истории по десять раз. А потом начала принимать Лену за свою давно умершую сестру.
— И это еще не все, — Лена достала из папки еще один документ. — Справка из неврологического отделения. Бабушка последние восемь месяцев страдала прогрессирующей деменцией. Врач готов дать показания в суде, что она не отдавала отчет своим действиям.
— Лена, ты что задумала?
— То, что должна была сделать еще год назад, — Лена сложила документы обратно в папку. — Я подала иск о признании завещания недействительным. Основания: старческое слабоумие завещателя и наличие долговых обязательств наследника перед наследодателем.
Мать побледнела:
— Но ведь Дима...
— Дима получит свою долю наследства, — Лена надела куртку. — Ровно половину квартиры. Но триста тысяч долга вычтут из его доли. А поскольку его половина стоит двести пятьдесят тысяч, он останется должен еще пятьдесят тысяч. Мне.
— Лена, подожди... Может, не стоит? Он же все-таки твой брат...
— Брат? — Лена обернулась на пороге. — Брат – это тот, кто делит с тобой и радость, и горе. А не тот, кто приезжает раз в полгода с подарками и считает, что этого достаточно.
Лена вспомнила последние дни бабушки. Старушка умирала тяжело, мучительно. Лена не отходила от постели, держала за руку, читала молитвы, которые помнила с детства. Дима прилетел только на похороны – в дорогом черном костюме, с огромным венком, изображая безутешное горе.
— Знаешь, что он мне сказал на поминках? — Лена усмехнулась. — "Лен, спасибо тебе за все. Ты настоящий ангел. Бабушка тебя очень любила." А через неделю прислал фотографию завещания с подписью: "Справедливость восторжествовала!"
— Он не знал про болезнь...
— Не знал? — Лена достала телефон, нашла переписку. — Вот мои сообщения ему за последние полгода: "Дима, с бабушкой плохо, она меня не узнает". "Дима, врач говорит о деменции". "Дима, приезжай, может, последний раз увидишься". Знаешь, что он отвечал? "Лен, не драматизируй. У стариков всегда проблемы с памятью."
Мать молчала, понимая, что спорить бесполезно. Лена была похожа на отца – упрямая, принципиальная. Если уж решила, то пойдет до конца.
— Я тридцать пять лет была удобной, — Лена взяла сумку. — Удобной дочерью, удобной женой, удобной сестрой. Всегда уступала, всегда жертвовала собой. В школе отдала Диме свое место в математическом классе – "мальчику нужнее". В институте не поехала на стажировку в Питер – "кто же за бабушкой присмотрит". Вышла замуж за первого встречного – "пора уже, тебе двадцать пять". А когда развелась, все говорили: "Надо было терпеть, детей жалко".
Она остановилась у двери, не оборачиваясь:
— А потом три года убивалась возле бабушки. Не потому что ждала наследства – просто совесть не позволяла бросить. И что в итоге? Диван с облезлыми подлокотниками и кухонный гарнитур из девяностых. Спасибо за справедливость!
— Лена...
— Знаешь, что сказал мне вчера адвокат? — Лена наконец обернулась, и мать увидела в ее глазах что-то новое, незнакомое. — При таком раскладе Дима не только останется без квартиры. Ему еще и доплачивать придется. А его хваленая московская зарплата? Половину будут удерживать до полного погашения долга.
— Но это же жестоко...
— Жестоко? — Лена рассмеялась, но смех этот был холодным. — А когда он обманывал умирающую старушку, выманивая деньги на несуществующую операцию – это что было? Благотворительность?
Дверь захлопнулась. Мать осталась одна в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов и шумом дождя за окном.
А Лена шла по мокрой улице и впервые за много лет чувствовала себя свободной. В кармане лежал телефон, который уже полчаса разрывался от звонков Димы. Но она не спешила отвечать. Пусть поволнуется. Пусть почувствует, каково это – когда земля уходит из-под ног.
Через час она сидела в кафе напротив здания суда и читала сообщение от адвоката: "Дело принято к рассмотрению. Ответчик уведомлен о судебном процессе. Предварительное заседание назначено на следующую пятницу. Шансы на успех – девяносто процентов."
Лена улыбнулась и заказала себе кофе. Самый дорогой в меню. А потом достала телефон и наконец ответила на звонок брата:
— Алло, Дима. Да, это я подала в суд. Нет, отзывать не буду. Справедливость, знаешь ли, штука упрямая. Иногда спит долго, но рано или поздно просыпается.
И отключила телефон. Навсегда для него.