Эту птицу слышали все, а кто забыл, тому она сама подскажет своё имя характерным «ку-ку». Пение это принадлежит самцу — так он подзывает к себе самочку красивой, надрывной песней, а у самочки другой голос, больше похожий на приглушенный хохот; также она подбирает и другие голоса и использует их, чтобы согнать с гнезда другую птицу и пользуясь птичьим переполохом подкладывает своё яйцо в чужое гнездо, предварительно выбросив одно из яиц для ровного счёта. Когда кукушонок вылупится в чужом гнезде, он довершит начатое своей биологической матерью, и выбросит все остальные яйца и цыплят, чтобы вся пища, приносимая в гнездо, доставалась только ему, прожорливому и беспощадному беспризорнику.
Это явление в природе не уникальное, такое случается и с другими особями; люди тоже этим грешат, если считают детей лишними в своей жизни. Раньше неугодных детей подбрасывали в чужие семьи, а теперь открыто сдают в детские дома, где позаботятся о них: обуют, накормят и научат многому, навсегда лишив материнского тепла и участия. Забывают матери, что на чужом несчастье, своего счастья не построишь. Пословицы это не просто подбор слов с определенным значением— это человеческая мудрость, закон жизни.
Вот жила Евдокия, в простонародье Дунька, одна в родительском доме— живи да радуйся. Казалось, время тяжелое минуло и покатилась жизнь словно с горки: год, как раньше полгода, да и месяц не успеет народиться, как другого уже черёд приходит, неделя как день, конец пути уже виден и рада бы остановиться, отдышаться, да ноги несут и не слушаются; да и сон не в радость— не спится, мысли приходят разные, то родителей, то сестру вспомнит: «Где она, пропащая душа, мыкается? Жива ли? Жалко её горемычную, да чем тут поможешь», — думала она ночами и накликала на себя беду.
Как-то ранним утром в окно постучали, громко: так свои не стучат. Дунька подошла к окну, протерла фартуком запотевшее стекло и обомлела. На неё смотрели два воспаленных глаза, сиянье которых не предвещало ничего доброго— сестра, Маринка приехала и сразу, вместо привета устроила скандал. Ворчала и днем, и ночью; выгнать её не выгонишь и жить с ней тоже не безопасно, придется делить избу. Она хоть и не чужой человек, но повернуться к ней спиной духа у Дуньки не хватало, всякое от неё можно ожидать.
Родственник по матери, вошел в их положение, и помог им разделиться. Он установил из сосновых досок перегородку, разделив избу пополам, причем старую печь и крыльцо предусмотрительно оставив Маринке, чтобы спокойно, без риска провести основные работы в Дуниной половине: новую печку сложить, дверь прорезать и крылечко пристроить. Так и получился дом с двумя жильцами, с двумя крыльцами по бокам.
Конечно, Маринку в деревне помнили, многие с ней работали на подсочке в лесу— как такое забыть. С виду была тихая, но как говорится: в тихом озере черти водятся. Догадывались, что у неё шуры-муры с технологом, но, когда она оказалась в интересном положении, отправил он её в район, — там она и родила Вовку. С той поры она и пропала из виду на долго, пока вот опять не появилась в деревне у родного дома. Встретив где-то в поле или в лесу узнать бы её было сложно, а тут у родного дома, невольно добавились наследственные черты и всё совпало—Маринка это. Расспросить её не представлялось возможным, и Дунька тоже как воды в рот набрала— ни слова не молвит. Одна молчит, а другая ворчит.
Первое, что поражало в ней, это болезненная худоба; монотонное бормотание проклятий, грозя кому-то всуе, наводила жуть на всю округу своим утробным голосом, встречая и провожая всякого, кто проходил мимо её дома; как собака, которая начинает лаять заранее до встречи и замолкает, когда жертва скрывается из вида.
Так и ворчала Маринка на всех, и жители деревни невольно к этому привыкли, поняв для себя, что лучше с ней не связываться, физически она не воздействовала: собака, которая лает, не кусает. Она была фоном этой деревни, как пронизывающий до костей ветер, как нудный дождь мешающий поднять свой взгляд, как неизбежное к которому все же можно привыкнуть в надежде, что это пройдет.
Прошло три года и опять в этом доме произошло пополнение, появился третий; им оказался Маринкин сын Вовка, парнишка неопределённого возраста, какой-то с полупёхом, словно не все дома, а рассуждает вроде и здраво. Жить он стал у своей тетки Дуньки, а мать не воспринимал никак, словно и не знал её совсем и не стыдился этого. Она была для него не просто чужим человеком, а пустым местом.
Он был среднего роста, худого телосложения с непримечательной внешностью, разве, что очки выдавали в нём новичка, непривычными они были для нашей местности, да и слишком шустрый он был для очкарика. Казалось, что он застрял на перепутье, не становился взрослым, не расставался с детством. Он свил себе гнездо на ветвях старого вяза, что росл напротив его дома из алюминиевой проволоки, благо, что этого добра было много после того, как провели в деревню электричество. Раздобыл гармонь и научился наигрывать на ней «Елецкого», но только голосами, не умея соединить их с басами. Это его не останавливало, и он наяривал на гармони всю дорогу до клуба, поднимая всем весёлое настроение, не столько игрой на гармони, а придурковатостью связанною с этой затеей играть, не догадываясь, что это не его конёк.
Придурком его не называли, не желая разбудить в нем агрессию и за глаза его называли «Бувак» видимо с той же целью; скрыть свою ущербность в деревне редко кому удается. Тяжело завести в заблуждение деревенских жителей, когда ты весь на виду и, если один с тобой разговаривает, смотря тебе в глаза, другой прочитает больше со спины и этот взгляд бывает результативнее.
Так в соседнем селе Семён Слепой очень долго скрывал свою слепоту, притворяясь зрячим, что даже ходил с мотыгой обрабатывать картошку и брался косить траву. Слепота ему помогла извлекать выгоду из слуха. Он знал голоса всех жителей села те, которые остались в памяти из детства, и новые которые он запоминал по характерным выговорам на, что редко обращают внимание зрячие. Конечно, люди догадывались о его слепоте, и то желание, с которым он хотел не отличаться от других, помогло ему и жениться, и родить сына, и содержать семью. Он слепой вязал у себя дома метлы и помогал жене по хозяйству— был настоящим хозяином своего положения. Если раньше он угадывал людей, разговаривая с ними, стараясь доказать, что он зрячий, теперь будучи признанным слепым он развлекался, угадывая людей по голосу, вызывая только восхищение у всех присутствующих.
Может быть, Вовка был бы тоже принят обществом, если бы он не старался паразитировать другими людьми, делая всех, ему чем-то обязанными. Всё детство, проведённое в детском доме, научило его только потребительским манерам. Если от тебя нет помощи к ближнему, нет никакой отдачи, то ждать участия к твоей судьбе, со стороны людей не приходится. Подброшенный кукушонок, в конечном счете, лишается и приемных родителей.