Эдика с трудом перевели в медпункт, уложили в кровать в комнате с табличкой «Изолятор». Колька спросил врача:
- А можно мы будем приходить к нему?
- Ну, конечно, - отозвалсь она, - я специально его от вас убрала, чтоб вы тут хороводились! Никому нельзя! У него ангина, да еще и гнойная, хотите заразиться?
- Да мы не будем целоваться, тетенька, - протянул Мишка, - а вам шоколадку принесем!
- Ну так, племянничек, ты еще и подкупить меня хочешь? – стараясь быть строгой с этими смешными мальчишками, ответила врач. – Марш отсюда!
- Ну вот, как использовать нас в качестве рабочей силы – доставить больного в изолятор – значит, можно, а все остальное – нельзя?
- Да, все остальное нельзя! Идите, а то опоздаете на урок!
- Уже, - вздохнул Мишка, - уже опоздали. Придется сказать, что вы задержали нас, нет, конечно, не просто задержали, а пока одевали Эдика, пока переносили…
- Не ври, я сам шел, - отозвался из-за ширмы Эдик.
- Ну вот, видите? Идите, ребята, спасибо вам. А ходить сюда и правда не надо! – подталкивая их к двери, провожала мальчишек врач.
- Где ж тебя так угораздило простудиться? – спросила она Эдика, готовя шприц для укола. – Или целовался с ангиной?
- Ни с кем я не целовался, - пробурчал Эдик, - просто замерз.
- На свидание ходил, а она не пришла?
Эдик промолчал.
- Если не пришла через полчаса, как назначено, - ждать не имеет смысла, не придет! Это тебе совет на будущее. Да еще, небось, без шапки? Конечно, как же такую шевелюру прятать?
- Я в шапке…
- А ноги замерзли? Вот то-то! А теперь снимай штаны!
Эдик послушно спустил штаны, улегшись на живот. Доктор сделала укол, дала ему таблетки, поставила банку с желтой жидкостью:
- Это фурациллин, полощи как можно чаще. Закончится – я еще принесу. А теперь спи! Я скажу, чтоб тебе завтрак принесли из столовой.
- Я не хочу есть, - проговорил Эдик, снова поглощенный мыслями о Люде.
Если бы она узнала, что он заболел из-за нее! Что он почти умирает, но думает о ней! А еще если бы рядом была бабушка! Он помнил, как она сидела рядом с его кроватью, когда он болел, ласково гладила по голове, что-то рассказывала или напевала. Эдик не помнил слов, но хорошо помнил ее голос, ее нежную, ласковую руку. Иногда она наклонялась, чтобы потрогать губами его лоб или поцеловать, и тогда он чувствовал ее тепло, и он хотел, чтобы она не уходила. Он обхватывал ее за шею, прижимался к ней, и не было минуты лучше в его жизни.
У Эдика защипало в носу, на глаза навернулись слезы. Хорошо, что здесь никого нет! Он вытер глаза, повернулся к стене, постепенно заснул.
И снова во сне было тепло, даже жарко, правда, он не мог вспомнить, что ему снилось, осталось только ощущение чего-то теплого и хорошего.
…Настя две недели пролежала в больнице, выписалась в хорошем состоянии, но, когда врач осматривала ее, она особенно долго слушала ее живот.
- Не хочу ничего загадывать, - сказала наконец она, - но у меня такое ощущение, что я слышу два сердца.
Она вынула из ушей фонендоскоп, сунула его в карман.
- Я, конечно, трубке больше доверяю, но у тебя пока трубкой слушать нечего.
- Что это значит, доктор?
- Это значит одно из двух: или я старая и мне пора на пенсию, или у тебя там двойня.
- Двойня?!
- А что ты думаешь? Кстати, у возрастных двойни бывают чаще, чем у молодых. Может, поэтому и срок у нас не совпадает? Но пока не паникуй! Может, мне это показалось! Заодно и проверишь, как к этому отнесется муж.
- Он отнесется хорошо, - улыбаясь, ответила Настя.
- Я повторяю тебе, что это пока мои предположения, так что не радуйся заранее и не огорчайся!
Настя вышла к Юре с улыбкой, блуждающей на ее губах, поцеловала его в щеку. Он заглянул в ее глаза:
- Ты чего такая? Все в порядке?
Настя посмотрела на него внимательно и ответила:
- Все хорошо, Юра.
Но потом, не выдержав, спросила:
- Юра, ты бы обрадовался или огорчился, если бы тебе сказали, что у нас будет двойня?
Юра остановился, минуту помолчал, потом переспросил:
- Двойня? То есть два мальчика или две девочки?
- Ну да…
Настя не понимала, обрадовался Юра или огорчился, и это ее слегка напугало.
- Настя! – вдруг закричал Юра. – Настенька! Любимая моя! Пусть будет два мальчика! Или нет, пусть будет мальчик и девочка!
Он подхватил ее и закружил, но вдруг осторожно поставил на землю:
- Тебя ведь теперь нужно беречь, как хрустальную вазу.
- Еще чего! - возмутилась Настя. – И вообще, еще ничего неизвестно. Может, ей только показалось.
- Нет, не показалось! Я чувствую!
И вдруг он остановился:
- А ты представляешь, что было бы, если бы после твоего «полета» в погреб не смогли сохранить их?\
Настя уже пожалела, что сказала ему о предполагаемой двойне.
- Ты сглазишь, хватит об этом!
- Я? Сглажу? Никогда! Но если ты хочешь, давай перестанем говорить о них. Пусть просто растут!
Он нежно погладил живот Насти.
- Так, с сегодняшнего дня – никаких резких движений, прыжков, и прочих действий!
- А когда же это я резко двигалась, прыгала и совершала прочие действия? Ну, разве только в постели с тобой… Ну, ладно, никаких – значит, никаких!
- Я не это имел в виду. Это можно, только осторожно, правда?
Настя засмеялась – хитрые они, мужики!
Вика стояла у окна и видела, как Настя с Юрой уходили от отделения. По их поведению она поняла, что у них все в порядке. И когда Юра, подхватив Настю, закружил ее, что-то, похожее на зависть, шевельнулось в ее груди. Везучая все-таки эта Настя! После Саши отхватила молодого и смотри ты – счастлива! Родит ему ребенка, и если даже разойдутся, то алименты будет получать приличные, ведь ее муж - начальник у Ивана, значит, получает побольше него.
- Савельева! Ты опять не в койке! Тебе лежать и лежать, если хочешь доносить хотя бы до двадцати восьми недель.
Вика нехотя отошла от окна. За что ей такие муки? Хотя наедине с собой она, конечно, понимала, за что. Мысль невольно перенеслась к Эдику. Как он там? В последний раз шарфик привез – значит, думает о ней. А она даже не приготовила его любимое, то, что готовила ему всегда бабушка. Но он понял – она ведь уже была в больнице.