Из разных записных книжек
(Гавриил Ильич Студенкин) 29-го января 1797 года император Павел I дал Сенату следующий указ:
"Именным указом в 21 день сего января всемилостивейше пожаловали мы вдове Бастидоновой в вечное и потомственное владение 200 душ, в число которых назначаем к отдаче С.-Петербургской губернии, Лужского уезда, дворцовой Шелонской волости, в деревнях Теребуке и Малоховой (sic), да в деревне Барановой 59 душ, деревне Пустошки, в коих было 207 душ мужского пола, с принадлежащими к дачам селениями, а в Барановой, на число душ - землями и угодьями, повелевая сенату нашему приготовить на сие мнение "жалованную грамоту" и представить к нашему подписанию".
Прасковья Даниловна Бастидонова была кормилицей императора Павла I и умерла в 1805 году. Муж ее, Жак-Бенуа Бастидон, португальский уроженец, был камердинером императора Павла I.
Старшая дочь их, Екатерина Яковлевна, была первой женой Гавриила Романовича Державина, младшая, Мария, вышла за надворного советника Галенковского (Яков Андреевич?).
У последнего была дочь, которой, бабушка Прасковья Даниловна Бастидонова, оставила в наследство 2 дома в Петербурге.
В 1801 году, когда "по делу о долгах кормилицы Бастидоновой" потребована была статс-секретарём Муравьевым (Михаил Никитич) справка, то бывший военный губернатор Голеницев-Кутузов (Михаил Илларионович), в ответе своем от 16-го августа 1801 года испрашивал высочайшего разрешения:
"Должно ли взыскивать с Бастидоновой числящиеся за ней поземельные и за будочников деньги, всего 252 руб.?". На это последовало высочайшее повеление (Александр I), 7-го ноября того же 1801 года: "Освободить ее от всех городских повинностей".
На этом основании, Бастидонова, при жизни своей, не платила никаких с домов повинностей; не платила таковых после смерти бабушки и малолетняя внучка ее, дочь Галенковской, опираясь "на высочайшее повеление 7-го ноября 1801 года".
В 1810 году, Санкт-Петербургская дума насчитала недоимку на домах до 3-х тысяч рублей, об "освобождении от платежа" которых, Галенковская, как опекунша, и "ходатайствовала у столичных властей".
По ее мнению, если уже "последовало раз всемилостивейшее соизволение на избавление Бастидоновой от взыскания денег", то "это право должно перейти и к наследнице, иначе милость - не будет в милость". Окончание дела неизвестно.
(Аркадий Гаврилович Пупарев) В конце 1788 года вышел "в отставку секунд-майором" орловский помещик Николай Анненков. В начале 1799 года мы встречаем его в собственных деревнях. 20-го января, под вечер он приехал в имение свое, Новую Слободку.
Здесь господский дон не был еще отстроен, и Анненков располагался в людской избе, где жил, заведовавший господским хозяйством, крестьянин Иван Макаров.
"Важное дело" занимало в то время секунд-майора. Возвратился из побегов дворовый Степан Осипов. Анненков назначил его "к отдаче в рекруты" и велел беречь пуще глазу.
Случилось однако, что Осипов успел опять скрыться. Негодование по этому случаю отразилось на всех, кого Анненков считал "прямо или косвенно виновным" в упуске Осипова.
Как только Анненков приехал в свою деревню, у Макарова и другого крестьянина Дмитрия Фёдорова тотчас слетели волосы с головы и бороды; у крестьянки Павловой также были острижены волосы на голове. Фёдорова, Павлову и крестьянина Ивана Тимофеева секунд-майор приказал "привязать на дворе к сохам и оставить на морозе".
Впрочем, Фёдоров был возвращен был в избу. Анненков велел его, Макарова, и десятского Емельяна Петрова бить по голым пятам лубочной дощечкой, затем Фёдорова посадил в сенях "на стул", а Макарова приказал "скрючить": притянуть верёвкой верхние части тела к ногам насколько это было возможно.
При этом, чтобы туже натянуть веревку, для скручивания ее была употреблена палка. Должно быть плохо выполнил это приказание скручивавший Макарова дворовый Евграф Петров.
В избе, под лавкой лежал осиновый подъем для телег, употребляемый для смазки колес. Анненков ударил по голове Петрова подъемом.
"Скрюченный" Макаров сидел на полу; Анненков продолжал бранить его "за упуск Осипова" и три удара тем же подъемом по голове Макарова были дополнением к брани. Макаров упал, даже не вскрикнув; отвечать на спросы он не мог. Анненков ударил его несколько раз каблуком сапога.
На рассвете следующего дня приехал к Анненкову посланный от помещика Каратаева дворовый человек Николаев. Он увидел в избе на полу связанного. Макаров тогда шевелил еще ногою.
"Скрюченный" Макаров умер тут же в избе, а скрывшийся дворовый Осипов подал "извет в убийстве".
Члены орловского нижнего земского суда нашли, что Макаров был бит подъёмом и от того умер.
В избе, где совершилось преступление, они видели кровь на полу и на палке, которой был скрючен Макаров, также на печи и на ножках стола, стоявшего подле лавка, где была постель убитого, и на простыне постели.
У Макарова и других оказались остриженными волосы на голове и бороде, у дворового Петрова знак на голове от удара подъемом.
Анненков не сознался.
При следствии он сказал, что "приехал в деревню Новую Слободку утомленный от худой дороги, никого в тот день явь людей не призывал, лег спать, и во время сна кто-то принёс к нему убитого".
В уездном суде Анненков припомнил, что "Макаров приходил к нему однажды за приказаниями", а в орловской палате суда и расправы заявил предположение, что "крестьяне сами убили Макарова за доносы на них барину, и обвиняют барина, чтобы избавиться от повиновения ему".
Но этого предположения он не мог доказать.
Двух женщин, которые находились в избе, вместе с Анненковым, он не допускал к свидетельству: одну потому, что она его крепостная, а другую, солдатку, обвиняя ее в прелюбодействе; дворового человека Николаева, видевшего Макарова живым утром, свидетелем также не хотел признать, потому что у отца Анненкова была приказная ссора с Каратаевым.
Сенат согласился с мнением орловских судебных мест и "признал Анненкова виновным, в оказанной им, над людьми своими, жестокости, битье, - отчего крестьянину Макарову смерть приключилась, и определил: "лишая всех чинов и дворянского достоинства, сослать на поселение в Сибирь".
Это заключение утверждено императором Александром I, 9-го августа 1802 года. В том же месяце, в Орле, был получен указ Сената. Содержавшийся с 8 мая этого года в тюрьме Анненков был сослан.
(Гавриил Ильич Студенкин) Вследствие высочайшего его императорского величества повеления (Александр I), министр полиции Балашов (Александр Дмитриевич) просил петербургского гражданского губернатора Михаила Михайловича Бакунина, 31-го июля 1811 года, доставить ему список "всем тем, кои с 1801 года по сие время присланы в Петербургскую губернию на жительство, под надзор или под стражу, или из оной высланы куда-либо".
По этому предмету были собраны "сведения из дел прежнего времени" и от полиции.
Оказалось, что с 1801 года по июль 1811 года было выслано из Петербурга в разные губернии 45 человек. Причинами высылки были преимущественно "буйство, шалость, праздное проживание, прошение милостыни и драка".
Высланные принадлежали, по большинству, к простым классам народа, как-то: солдаты, работники, низшие придворные служители, подмастерья и проч.
Исключение составляли: вдова поручика Юшкова с сыном Владимиром, отправленные в Вологду, польский полковник Муланский в Курляндию, графы Мануциевы (?), поручик Козлянинов и польской службы ротмистр Гусаковский высланы из губернии в разные места, и городской секретарь Пивоваров в Гдов.
Высылка последовала или по высочайшему повелению (Александр I), как Муланского, Пивоварова, Козлянинова и Гусаковского, или по распоряжению петербургских военных губернаторов: графов П. А. фон дер Палена и П. А. Толстого и обер-полицеймейстера Эртеля и Николая Сергеевича Овсова.
Под надзором полиции в 1811 году находилось в губернии 25 человек мужчин и женщин, высланных из столицы за кражу, прошение милостыни, пьянство и проч.; все это принадлежало к простому классу.
В июле 1814 года, его императорское высочество цесаревич и великий князь Константин Павлович должен был ехать в Варшаву. Отъезд его предупреждался начальническими напоминаниями "об исправлении дорог и поставке лошадей с исправной упряжью и надежными подводчиками".
Цесаревич отправился в путешествие из Стрельны через Кипень, Гатчину, Лугу и далее по Белорусскому тракту, 2-го июля.
В Ящере, на границе Лужского уезда, встретил его местный исправник Михаил Лаврентьевич Баралевский, а в Луге городничий Григорий Иванович Картмазов. Пока перепрягали лошадей, его высочество вступил с городничим в разговор.
- Напиши губернатору, что мною замечено, что дорога от Гатчины до Луги чрезвычайно дурна. А какова дорога дальше?
- Тоже дурна, ваше высочество.
- Напиши непременно об этом губернатору и прибавь, что я тебе дал такое приказание.
Поблизости стояла толпа жителей и между ними несколько бывших ратников. Один из них, крестьянин Гавриил Малафеев, осмелился при его высочестве сговариваться с товарищами своими, просить, чтобы "помещики их на работу не посылали".
Цесаревич вслушался в переговоры ратников и с гневом крикнул толпе: - Молчать! Посади его, - продолжал он Картмазову, указывая на Малафеева, под арест на трое суток "на хлеб и воду" и напиши об этом губернатору.
Малафев высидел при полиции назначенные термины "на хлеб и воду" и 6-го июля был отослан в местный земский суд "для отдачи в вотчину".
Между тем его высочество отправился из Луги в дальнейший путь и 3-го июля прибыл на станцию Боровичи Псковской губернии. Баралевский, сопровождавший высокого путешественника от Ящер до Боровичей, здесь должен был оставить его.
Цесаревич высказал исправнику свое благоволение. "Во все время следования, его высочество, был весел, милостив и доволен, - доносил Баралевский, - исключая дороги от Гатчины до Луги, на коей жерди в разных местах разбились от езды и через то, сделали дорогу тряской".