До начала тропы мы добрались без приключений. Солнце, ярко бившее в глаза с самого утра, к обеду стыдливо спряталось за тучки. Подул свежий ветер, несущий прохладу с близких теперь гор. Наши проводники бодро и скоро навьючивали лошадей, профессионально разделяя багаж по весу и объёму. Бурятские лошадки, крепкие и мохноногие отличаются выносливостью и терпеливостью. Наши заигрывания с понравившимися четвероногими завершились ничем. Пожелания на то, чтобы сесть на самого-самого остались только в виде «хочу». Проводники так же профессионально, как до этого багаж, разделили всех прекрасных дам по «габариту», и, не взирая на наши скорбные стенания, погрузили верхом так, как посчитали нужным. Вереница тронулась в путь. Алексия грузили последним. Он долго, тоскливо вздыхая, топтался возле огромного рослого мерина с ногами слонопотама. К нему же, как к самому субтильному в нашей команде, подсадили ещё и мою дочку. Дочка была возмущена до крайности, считая себя вполне способной управляться с лошадью самостоятельно, а теперь вынужденно тряслась за спиной Алексия на широком мускулистом заде здорового рыжего мерина. Впрочем, хмурилась она недолго. Я всё время оборачивалась, переживая за её настроение. Но светлая мордашка буквально через несколько минут засветилась первозданной чистой девчачьей радостью. Несмотря на то, что плелись они в самом конце. Алексий, не умеющий управлять лошадью, решил, что и не стоит заморачиваться. Он просто подтянул повод к луке седла и дал своему конику волю идти, куда тому вздумается. Мерин был старым и чрезвычайно умным. Поэтому он спокойно плёлся в конце вереницы, попутно срывая метёлки пушистой травы, взмахивая седым хвостом и возможно вполне довольный тем, что его седок не мешает делать работу.
Тропа была извилистой и живописной. Она тянулась по мягким мшистым болотцам, взбиралась на скалистые горки, потом снова ныряла в прохладные распадки. Мне попался молодой ретивый жеребчик. Он приплясывал подо мной и всё пытался пуститься вскачь, пытаясь обогнать впереди идущего спокойного гнедого жеребца. Метания коня сдерживать было очень трудно. Жеребчик косился на меня крупным сливовым глазом, иногда скалил жёлтые зубы и явно целился ими в мою коленку. Приходилось всё время осаживать его, возвращая на место в ряду идущих. На узкой тропе, где сосны подходят слишком близко к утоптанной сотнями терпеливых ног колее, нужно было идти шаг в шаг. Но мой ретивый скалился на раздражающе приподнятую репицу хвоста гнедого и норовил куснуть его зад, плывущий перед самой мордой. В течение пары часов бесконечного дёргания и осаживания я устала, да и наше взаимное раздражение друг другом нарастало. Некогда было любоваться красотами вокруг, хоть и было чем. Живописные картины сменялись одна за другой. Воздух чистый и кристально прозрачный дурманил голову запахом цветущих трав. Растопленная древесная смола источала горячий душистый аромат. И в этом пронзительном живом воздухе все краски на глазах обретали какую-то нереальную чёткость и яркость.
Ближайшее сухое болотце внезапно завершило нашу борьбу. На одном из поворотов я утратила бдительность, и мой конёк, закусив удила, всё-таки вырвался вперед. Скакнув двумя длинными махами, он обошёл ненавистного гнедого и попытался оттереть его с тропы. Женские визги и вопли подлили масла в огонь их взаимной вражды. Кони не слушались нас, седоков, и вели самостоятельную игру. Крупный гнедой тропы не уступил и быстро вырвался на полкорпуса вперёд, почти уткнувшись в зад впереди идущей спокойной пятнистой кобыле. Мой конёк, забыв о сумках на боку, попытался повторить манёвр, но намертво застрял в двух кривых сосёнках. Мне чудом хватило сноровки, чтобы спасти ноги, резко выдернув их из стремян. Нам удалось всё-таки самостоятельно справиться с ситуацией. Аккуратно дёрнувшись назад, мы высвободили груз и себя любимых. Жеребец попытался было ещё раз повторить рывок, но не устоял в сухих кочках и, неловко скакнув, медленно завалился боком, подмяв под себя драгоценный груз вермишели, муки и прочей сыпучей снеди, жалобно хрустнувшей в одном из седельных мешков. Я едва успела выскочить из седла, чудом не переломав свои конечности. Наконец-то подъехали проводники и быстро восстановили нарушенный строй, поставив моего ретивого позади кобылы. Гнедого увели вперёд, и я вздохнула спокойно. Мой жеребчик вполне удовлетворился пятнистым кобыльим задом и продолжал путь спокойно, считая, наверное, что справедливость восторжествовала. Инцидент был исчерпан. Дальше мы продолжили поход в восторженном молчании, и мне удалось насладиться природными красотами в изобилии сопровождавшими наш путь.
К вечеру воздух ещё посвежел и наполнился влагой. Здесь в горах прошел короткий, но обильный ливень, тропа размокла и стала скользкой. Форсируя одну из многочисленных речушек, вспухшую после дождя, мы потеряли седельные сумки, заправленные мясными сокровищами и картошкой. Вода доходила животным до груди, и неудачно закреплённый груз, потерявший пару узлов от долгой тряски, сорвался и уплыл быстрее, чем кто-либо сумел среагировать. Впрочем, уплывшая колбаса нас мало волновала. Потому что мы буквально сразу потеряли гораздо более ценное сокровище – большую многоместную палатку. Раньше, возможно, водный поток был вполне себя заурядной мелкой речкой, торопливо бегущей по обкатанным голышам. Сейчас это была стремительно бурлящая река, грозно катающая на своей могучей груди крупные валуны и обломки деревьев. Мы все спешились и с трудом перешли речку в достаточно узком месте по нескольким сваленным деревьям. Лошади двинулись вброд с проводниками. На середине реки одна из лошадей оступилась в камнях и, не удержавшись, плюхнулась на глубину. Закреплённый груз всплыл, однако одна из лямок лопнула, и освобождённая палатка моментально унеслась вниз ярким красным пятном, подскакивая на перекатах. Дальнейший путь её затерялся за ближайшим поворотом. Все мы грустно проводили палатку взглядами даже не пытаясь спасти драгоценность. Отчетливо понимая, что теперь спать придется в тесноте, да не в обиде.
К ночи мы подошли к месту стоянки. На высоком берегу бурной извилистой Хубуты нашлась широкая ровная поляна с местами кострищ. Пока мы ставили оставшиеся в живых палатки и готовили наскоро скромный вегетарианский ужин, начал накрапывать дождь. Вечеровали мы уже под проливным дождем, наспех и без удовольствия, торопясь протолкнуть в себя размокшие бутерброды и поскорее залезть в спальные мешки. Наша трёхместная палатка с трудом вместила пятерых насквозь мокрых. Дождь барабанил по тенту, вокруг сопели уставшие продрогшие товарищи, ныла спина, да и всё остальное тело, непривыкшее к длительным переходам верхом. К утру усталость взяла своё, удалось забыться тяжёлым бессвязным сном.
Утро было туманным и мокрым. Дождь лил всю ночь и продолжал нас потчевать всё новыми порциями влаги. От промокших лошадей валил пар. За ночь они сбились в один большой, жмущийся друг к другу пятнистый комок. Завтрак прошёл в напряжённом молчании. Остатки размякшего печенья были оставлены на пропитание вездесущим бурундукам. Недокипячённый на сырых дровах чай был выпит до капли. Все торопились быстрее продолжить путь. Проводники тревожились. Впереди был длительный и тяжёлый переход через перевал трёхтысячник и затем не менее изматывающий марш-бросок по долине Шумака.
Хмурые, невыспавшиеся и замёрзшие мы взгромоздились на своих трудолюбивых коньков. Тропа за ночь потеряла очертания и совершенно расплылась. Потоки воды стекали с неё по обе стороны. Навстречу стали попадаться продрогшие группы туристов, замотанных в полиэтилен. Кто-то возвращался с Шумака, а кто-то повернул, дойдя до перевала и не решившись подниматься по склону в такую погоду. Путь теперь постоянно шёл в подъём. Хвойный лес сменился горным пейзажем, а раскисшая тропа острым плитняком. Всё чаще приходилось спешиваться, ведя лошадей в поводу по узким расселинам. К обеду потоки воды с неба иссякли, сменившись устойчивой водяной моросью, повисшей в воздухе, будто мелкая пыль. Мы вплотную подошли к перевалу. Здесь было уже прохладно так, что свежий воздух пощипывал разгорячённые щёки. Мы все спешились и переоделись. Были извлечены тёплые штаны, куртки, шапки. Проводники спокойно двинулись вперед, постепенно исчезнув за нагромождением скальников. За ними в туманную сырость бодро ввинтились наши лошадки. Поначалу мы ещё видели друг друга, но вскоре наша вереница распалась. Лошади отстали друг от друга, строй рассыпался. Более сильные и молодые животные ушли вперёд, более слабые стали отставать и терять друг друга в туманной холодной пелене. Мой молодой жеребчик выбился из сил примерно через час подъёма. Я давно вела его в поводу, благо утоптанная в камнях тропа была хорошо заметна. Подъём был трудный и крутой. Туман скрадывал все звуки и расстояние. Время потеряло свою власть. Мне казалось, что я бесконечно ползу в этом тумане совершенно одна. Всплывающие из влажной мороси валуны были точными ломаными копиями друг друга. Кроме сиплого дыхания жеребца, лязга его копыт о скалы и своего сбитого надсадного дыхания больше ничего нельзя было расслышать. Воздуха не хватало, лёгкие буквально выдавливали из него кислород для движения. Мы упорно лезли и лезли вперёд, хотя казалось, что в мире всё уже давно вымерло, и мы просто переставляем ноги на бесконечной каменной тренажёрной ленте. Некстати пришло воспоминание о давно умерших сёстрах-хранительницах. Считалось, что это они охраняют перевал. Хозяйки предупреждают пришлых чужаков кого снегом, кого дождём или градом, заставляя подумать о том, готов ли идти дальше. Перед перевалом следовало молиться, оставляя свои негативные мысли и привычки внизу.
Я ещё продолжала заботливо перебирать в памяти свои дурные привычки, от которых следовало бы избавиться давным-давно, когда поняла, что мелкий дождь сменился таким же мелким колючим снегом. Резко похолодало. От горячего зада жеребца валил пар, а морда покрылась инеем. Внезапно мне вдруг стало страшно. Сбившись с дыхания, я остановилась. Жеребец устало ткнулся заиндевевшим храпом мне в плечо. Задумчиво дыхнул тёплым паром в ухо, а затем опустил морду вниз в попытках найти травинки. От его громкого дыхания и привычных действий стало спокойнее. Я чутко прислушалась. В стылом воздухе ничего не услышала, кроме завывания ветра и нашего хриплого дыхания. Пара минут прошла в молчании. Наконец жеребец вывел меня из задумчивости, подтолкнув мордой в плечо. Откинув страх, решила слегка поддать ходу. Через полчаса пар повалил от нас обоих. Подъём казался бесконечным. Осевшая, засыпанная снегом тропинка казалось водила кругами по острым скальникам. Снова навалилась паника. Стараясь не поддаваться ей, я торопливо карабкалась всё выше, понимая, что тропа одна, что рано или поздно догоню остальных. Однако тревога непрошенной гостьей уже угнездилась в сердце, и выгнать её было крайне тяжело. От беспокойства пару раз оступалась и скатывалась вниз. Через некоторое время поняла, что смертельно устала. Стало тяжело переставлять ноги. Ещё труднее дышать. Воздух теперь с трудом втягивался в лёгкие, слегка кружилась голова. Рассуждая здраво, следовало подумать о том, что воздух на такой вышине разряжен, и от путника требуется спокойствие и неторопливость. Однако рассуждать здраво тоже стало трудно. Беспокоилась о дочке, но, зная, что Алексий идёт где-то далеко позади, рядом с замыкающим проводником, старалась отпустить беспокойство. Подумав немного, опустила повод, закинув его на луку седла. Жеребец быстро обогнал меня, и сам взбирался по тропе, ведомый своим слухом и чутьём. Я решила просто следовать за ним. Тропа ещё больше «закручинилась», в некоторых местах став почти отвесной и требовала ежесекундного внимания. Вода и холод превратили скальник в каток, и бесконечное лязганье подков сменилось постоянным скрежетом. Я тоже ежеминутно оскальзывалась и с благодарностью вспоминала о Тамаре, заставившей меня позаботиться о тёплых перчатках для себя и дочки. Потемневший, исходящий паром зад жеребчика маячил в паре метров от меня. По бокам торчали острые камни, а всё остальное в мире исчезло в туманной серой пелене из мокрого снега. Поскользнувшись на очередном крутом подъёме, я потеряла равновесие и неловко завалилась на бок, как вдруг услышала отчаянный скрежет копыт. В тот же миг буквально в нескольких сантиметрах от моего лица прокатились задние ноги моего коня. В несколько отчаянных толчков он прекратил скольжение и встал снова на ноги, но в эти мгновения, собранные в пучок волосы у меня на затылке отчаянно пытались встать дыбом, и сердце зашлось в истеричном припадке. Жеребчик пошёл дальше, как не в чём не бывало, а я без сил уселась прямо на камни.