Осень 1942-го вырвала Николая из привычной жизни и резко бросила в огонь. На фронте он пробыл недолго –можно ли это было назвать счастьем или бедой, он и сам не понимал.
В одном из осенних боев немецкий "подарочек" нашел его – осколки впились в тело, оборвав солдатский путь.
Госпиталь, долгие недели боли и тумана, и вот, в начале весны 1943-го, его выписали.
- Езжай домой, сынок, у себя на ноги встанешь, – сказал усталый врач.
Домой... Это слово горело в груди и леденило душу. Потому что дом его, родное село Заречное, было под пятой оккупантов.
Добрался он не героем, а тенью. Прокрадывался, как вор, к родному порогу, зная страшную правду: стоит немцам увидеть его документы или догадаться, что он не просто инвалид, а списанный солдат – конец.
Воевал? Вот тогда получи и распишись - пуля или виселица. Мысль об этом заставляла сердце биться в бешеном ритме, заглушая боль в не до конца заживших ранах.
О его возвращении через надежного человека тут же узнал председатель колхоза Семен Игнатьевич.
Для Николая он был больше, чем старший товарищ – почти второй отец. А еще... его дочь Анна...
С ней Николай перед самой войной строил планы, мечтал о свадьбе. Теперь же он принес в их дом смертельную опасность.
Однако Семен Игнатьевич не растерялся. Его ум, закаленный годами и войной, нашел выход, до которого другой бы никогда не додумался.
Он собрал самых надежных односельчан и дал тайный наказ: всем, от мала до велика, поставить уколы... обычного коровьего молока.
Эффект был простым и пугающим: людей начинало знобить, поднималась температура, они лежали, словно пораженные внезапным недугом.
Село Заречное погрузилось в тревожный, искусственный мор. Для своих – это была игра, для немцев – страшный знак.
Страх перед заразой был слабым местом оккупантов. Весть о "странной болезни", скосившей село одного за другим, облетела их гарнизон мгновенно.
Трусость, прикрытая осторожностью, взяла верх. Без лишних разбирательств, побросав часть награбленного, немцы спешно покинули Заречное, перебравшись в соседнее, пока еще "чистое" село.
Только тогда Николай смог по-настоящему войти в отчий дом. Стены помнили его, печь дышала теплом, но покоя не было.
Каждый скрип половицы, каждый стук в сенях заставлял вздрагивать, вжиматься в темный угол:
- Идут? За мной?
Главным страхом была не собственная жизнь, а судьба Семена Игнатьевича и Анны.
Ведь кто-то из односельчан мог донести оккупантам о хитроумном обмане. Годы лихолетья ломали души, и предатели, ищущие милости захватчиков, не были редкостью.
Однако Заречное, как выяснилось, хранило верность. Сельчане, связанные общим риском и молчаливым договором, хранили тайну.
Не было среди них того, кто протянул бы руку к доносу. "Слава Богу!" – эта мысль, как молитва, согревала Николая в долгие ночи тревоги.
Немцы так и не узнали правды о "заразе" в Заречном. Зато Николай, под заботливым присмотром Анны и ее отца, окреп и встал на ноги.
Оккупанты наведывались еще пару раз – собрать дань, проверить. Но приходили уже иначе: в противогазах, торопливо озираясь по сторонам.
Собирали все, что могли и уезжали прочь, словно боясь задержаться в этом нездоровом, по их мнению, месте.
А Николай, глядя им вслед из-за занавески, впервые за долгие месяцы почувствовал, как тихая надежда пробивается сквозь толщу страха.
Они выжили. Село выстояло. А ложь, спасающая жизни, оказывается, иногда пахнет парным молоком.