Запах горелой каши
Ложка скребёт по дну — каша пригорела. Опять. Пальцы дрожат от усталости или от чего-то другого. Кафель под босыми ногами ледяной, от окна тянет ноябрьской сыростью.
Тик-так. Тик-так. Будильник отсчитывает секунды жизни.
— Кофе будет? — Василий зевает, уткнувшись в телефон.
— Уже.
Наливаю в его любимую кружку. Та, что с отколотой ручкой — он не выбрасывает, "привык". Как ко мне.
— Стирку не забудь.
Не "пожалуйста". Не "спасибо за кофе". Даже не взгляд.
Тишина звенит в ушах. Когда я стала фоном собственной жизни?
"Подай сигнал жизни!"
Телефон вибрирует. Оля: "Ира, ты там окаменела совсем?"
Пять голосовых сообщений. Включаю последнее — хохот, музыка, жизнь:
"Выползай к людям! Или я сама приеду с ломом!"
Улыбаюсь. Кажется, лицо забыло, как это делается. Мышцы болят от непривычки.
Пишу: "Всё норм". Стираю.
Что написать? Что муж говорит со мной только списками дел? Что я не помню, когда последний раз смеялась?
Оставляю прочитанным.
Он говорит о ком-то другом
Полночь. Телевизор бормочет новости. Василий дремлет, телефон сползает с колен.
Экран вспыхивает: "Держись, брат! У меня такая же история..."
Рука сама тянется к телефону. Никогда не проверяла. Никогда не хотела знать.
"Устроила истерику из-за футбола. Орала полчаса."
Сердце замирает. Я не кричала. Я просто попросила сделать потише.
"Моя вообще превратилась в мебель. Молчит, дуется, как обиженная."
"Хорошо тебе — твоя хоть иногда что-то говорит."
Телефон выскальзывает из рук.
Кто эта женщина в его рассказах? Истеричка? Мебель? Обиженная?
Это я?
Девочка в красной куртке
Достаю коробку с фотографиями. Дрожат пальцы — от холода или от того, что узнала о себе.
Вот она — девочка в красной куртке. Смеётся, глаза горят. Подпись на обороте: "Зажигалка Иринка!"
Кто она? Куда делась?
Письмо семнадцатилетней себе: "Не бойся быть яркой. Не прячься."
Я сделала всё наоборот. Спряталась так глубоко, что сама себя потеряла.
Разговор с зеркалом
Утро пахнет сгоревшими тостами. Василий хмурится над кофе:
— Что за лицо кислое?
— Какое лицо?
— Как на поминках. Улыбнись хоть иногда.
Улыбнись. Команда, как собаке.
— А чему улыбаться?
Он вздыхает:
— Вот вечно ты... Поговорить нормально нельзя.
Поговорить? Когда мы говорили последний раз?
— Вась, а ты знаешь, о чём я думаю?
— О чём?
— Неважно. Ты же не спрашивал.
Он пожимает плечами, уходит. Хлопает дверь.
Стою одна на кухне. Пахнет гарью и пустотой.
Попробуй позолотить болотную кочку
Кафе. Запах корицы и свежей выпечки. Оля протягивает яркий шарф:
— Примерь. Может, вспомнишь, что не серая мышь.
Шарф мягкий, тёплый. Как объятие.
— Оль, а я правда стала мебелью?
— Что за бред?
— Вася так думает. Пишет друзьям.
Оля замирает с чашкой в руках:
— Ты читала его переписку?
— Случайно. Он жалуется, что я молчу, дуюсь, как обиженная.
— А ты дуешься?
— Я... не знаю. Наверное, просто устала говорить в пустоту.
— Ир, помнишь, какой была в институте?
— Другой.
— Не другой. Настоящей. — Оля наклоняется ближе. — Приезжай ко мне. Хоть на пару дней.
— Не могу просто взять и уйти.
— Можешь. Когда плохо становится хуже страха.
Пустая сумка
Стою перед шкафом. Сумка в руках пустая — как моя жизнь.
Что взять? Книгу, которую не читала полгода? Красивое платье, которое не надевала два года? Фотографию нас двоих, где мы ещё смеялись?
Кладу самое простое. Джинсы, свитер, зубную щётку.
Василий в дверях:
— Ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К подруге.
— Зачем?
— Подышать.
Он не понимает. Я тоже не понимаю. Просто чувствую — задыхаюсь.
— Ира, не делай глупостей.
— А что умного? Дальше притворяться мебелью?
— При чём тут мебель?
— При том, что ты именно так обо мне думаешь.
Краснеет. Отводит глаза.
— Я не то имел в виду...
— А что имел?
Молчит. Я беру сумку.
— Когда вернёшься?
— Когда почувствую, что дома.
Первый глоток воздуха
Диван у Оли. Плед пахнет лавандой. Чай с мятой обжигает губы.
— Страшно? — спрашивает Оля.
— Странно. Как будто очнулась.
— Он звонил?
— Пять раз. Не брала.
Телефон вибрирует. Сообщение: "Ира, хватит дурить. Возвращайся."
Печатаю: "Не дурю. Думаю."
Стираю. Печатаю: "Дай время."
Отправляю.
Честно. Впервые за годы — честно.
— Оль, а что если я правда стала невыносимой?
— Тогда почему он не уходит?
— Привык?
— Или боится остаться один. Мебель не уходит сама.
Смеюсь. Горько, но смеюсь.
— А что дальше?
— Не знаю. И это не страшно.
Мамин звонок
— Что ты наделала? — голос мамы режет ухо.
— Ушла подумать.
— Семью не бросают по настроению!
— Мам, а ты счастлива была с папой?
Тишина. Долгая, тяжёлая.
— Счастье — роскошь, Ира. Надо терпеть.
— Зачем?
— Потому что так принято.
— А если не хочется терпеть?
Вздох. Почти всхлип:
— Я тоже не хотела. Но было поздно.
— Мне не поздно.
— Одной страшно, дочка.
— Знаю. Но с ним мне страшнее.
Возвращение
Неделя. Ключ поворачивается в замке — мягко, знакомо.
Прихожая. Гора грязной посуды, носки на полу. Пахнет несвежим бельём и одиночеством.
— Ну наконец-то... — Василий небритый, виноватый.
— Я вернулась не к тебе. Я вернулась домой.
— Не понимаю.
— Пока не понимаешь.
Достаю из сумки красный свитер — купила вчера. Яркий, как та девочка на фотографии.
— Ира, давай всё как раньше...
— Как раньше не будет.
— То есть?
— То есть я не мебель. Я твоя жена. Или была.
Садится тяжело:
— Я не хотел...
— Но получилось. Семнадцать лет.
— Что теперь?
— Теперь выбирай. Либо мы учимся жить заново, либо я ухожу навсегда.
— А дочка?
— Дочка увидит, что мама умеет быть счастливой. Это лучший урок.
Завтрак через год
Каша не пригорает. Читаю книгу, помешивая ложкой. На столе цветы — купила себе просто так.
— Доброе утро, — Василий целует в висок.
— Доброе.
— Как спалось?
— Хорошо. А тебе?
— Тоже.
Простой разговор. Но он настоящий.
— Что планируешь на день?
— Встречусь с Олей. Потом в театр хочу.
— Одна?
— Да. А ты?
— Буду скучать.
Улыбается. Я тоже.
Мы учимся заново. Разговаривать. Быть вместе, не растворяясь друг в друге.
Надеваю красный свитер. Смотрю в зеркало — девочка в красной куртке смотрит в ответ.
Привет. Скучала.
Самое сложное в отношениях — остаться собой. Только так можно быть по-настоящему любимой.
А вы умеете быть счастливыми?