Я не помню, кто вообще подарил Мии этот телефон.
Возможно, она подобрала его после школьной ярмарки — дешёвый пластиковый приз, забытый на складном столе, — а может, просто тихонько прихватила, когда никто не видел: маленькие пальцы сомкнулись на ярко-розовом корпусе.
Телефон появился как-то днём, зажатый у Мии в руке. На вид безобидная вещица: кричащий розовый пластик, крупные кнопки, трубка на туго скрученном шнуре.
Безобидная — пока не зазвучал гудок.
Тонкий, настойчивый электронный гул лился из пустой оболочки, хотя внутри не было ни батарей, ни механизмов, один лишь цельный пластик.
Мия нажимала кнопки с непомерной серьёзностью.
Бип. Бип. Бип.
Гудок тянулся снова.
— Видишь, мам? — объявила она. — Он работает!
Я заставила себя улыбнуться, наблюдая, как с моих мокрых пальцев на поношенный линолеум капала мыльная вода. «Наверное, где-то прячется крохотный отсек», — решила я, уже мысленно переворачивая игрушку в поисках стыков. Детские игрушки бывают на редкость коварными.
— Здорово, крошка, — как можно непринуждённее ответила я. — Кому звонишь?
Но Мия вовсе не притворялась. Она приложила трубку к уху и застыла, тревожно сосредоточившись. Глаза чуть расширились, зрачки потемнели в тусклом кухонном свете. Затем она опустила телефон.
— Мам? — почти шёпотом. — Человек по телефону говорит, что он внизу.
Внизу? Коттедж Боксгроув, наш ветхый приют, возведённый Дэвидом камень к камню ещё до того, как рак его забрал, твёрдо стоял на древнем кремнёвом фундаменте, который он сам выбрал.
Всего один этаж.
Я знала «кости» дома, как свои. Дэвид показывал каждую балку, каждую доску, каждый утрамбованный дюйм земли, прежде чем настелил пол. Ни подвала, ни цокольного этажа, даже щели-подпола.
— Это просто игра, солнышко, — выговорила я, чувствуя, как сжимается горло. — Ты же знаешь, что у нас нет никакого «внизу». Глупый телефонный мужчина!
Ритуал стал мучительным.
Мия поднимала трубку и нажимала любую кнопку.
Невозможный гудок тянулся — голодный, металлический, дрожащий. Затем воцарялась тишина.
Лицо Мии замирало; детские черты впитывали слова, которых я не могла расслышать.
— Он внизу, — произносила она ровно, возвращая трубку на базу.
Маленький лоб морщился непривычной серьёзностью. В один особенно серый день, когда дождь хлестал по крохотным окнам, она после звонка затряслась всем телом.
— Он говорит, там холодно, мам. Очень холодно.
Лёгкий озноб побежал у меня по спине.
Как-то днём мне это окончательно надоело, и я вырвала телефон из её рук.
Пластик оказался неестественно ледяным, будто пролежал в сугробе, выхолаживая пальцы. Я швырнула его в кухонное ведро; дешёвый корпус звякнул о металлические стенки.
Реакция Мии была мгновенной: она закричала, завыла, маленькие кулачки застучали по моим ногам, слёзы хлынули ручьём.
— Мой телефон! Мой телефон! — выла она отчаянно, пока не осела на пол, дрожа и всхлипывая, с огромными, полными обиды глазами.
Сдаваясь, я выудила проклятую игрушку из ведра и вытерла с пластика жирные кофейные гущи.
Ладно.
В ту ночь я спрятала её по-настоящему.
Завернула в старое полотенце и засунула глубоко в тёмные холодные недра бельевого шкафа, за стопки пожелтевших полотенец. Заперла дверцу. Дважды проверила Мию: она спала ровно, её ладони были пусты.
Утром Мия вошла сонная, с растрёпанными волосами и мятыми пижамами — и крепко сжимала ярко-розовый телефон.
Кровь застыла в жилах.
Я кинулась к шкафу: замок цел. Дрожащими руками повернула ключ.
Всё лежало как прежде. Я сунула руку в дальний угол, касаясь холодной стены.
Пусто. Узел с полотенцем исчез.
— Он скучал, — сообщила она.
В тот же день я позвонила брату, Тому.
— Дети, Сара, — прогрохотал он в трубку. — Помнишь Брутуса, моего невидимого волка, который якобы сожрал геометрию? — Его смешок оборвался, когда я не ответила.
— Это не Брутус, Том, — прошептала я. — Она знает, что «внизу» нет. Вчера спросила, почему человек по телефону ей врёт.
В трубке клацнуло тяжёлое молчание.
— Ладно, — выдохнул он, потеряв былую уверенность. — Привози эту чёртову трубку. Посмотрим на демоническую игрушку.
Квартира Тома пахла вчерашней пиццей и сырой одеждой.
Мия гордо протянула дяде телефон. Нажала кнопку.
Бип. Бип. Бип.
Гудок. Тишина. Другая кнопка.
Бип. Бип. Бип.
Гудок. Долгая тишина. Облегчение накрыло меня волной.
— Слава богу.
Я осела к его загромождённой столешнице.
Том нахмурился, вертя безжизненный пластик. Приложил к уху, потряс — пусто.
— Или, — медленно сказал он, встретившись со мной взглядом, — может, он работает… только там? В коттедже?
Дорога домой пропиталась густым, невыразимым ужасом.
Стоило повернуть ключ в тяжёлой дубовой двери, как тишину разорвал пронзительный механический Р-Р-Р-РИНГ из игрушки в руках Мии.
Невозможно.
Мия ответила раньше, чем я успела вскрикнуть.
— Ага… — мурлыкнула она, слушая.
На лице не было страха, лишь странная сосредоточенность.
— Хорошо… — Она протянула трубку мне. Голос спокойный, без детской интонации. — Он говорит, что теперь ты должна говорить, мам.
Лёгкие сжались. Я взяла пластмассовый приёмник. Пальцы дрожали, пока я медленно, почти с мучением подносила его к уху.
Внутри взревел статический шум — не белый фон мёртвого канала, а шелест бесчисленных сухих листьев, трущихся о древний камень.
И из этого хаоса прорезался голос. Он дрожал в дешёвой пластмассе, но звучал колоссально, пещерно, словно камень терся о камень где-то глубоко под землёй:
— Сара. — Он знал моё имя. — Чувствуешь, как поднимается холод? Пусти меня. Я… внизу.
Телефон выскользнул из онемевших пальцев и ударился о каменные плиты. Мия вздрогнула, глаза расширились.
— Мам? Ты совсем белая. — В её голосе впервые прозвучал страх, она ощутила ужас, исходящий от меня.
Нужно бежать. Мысль закричала в голове.
Сейчас. Я подхватила Мию, игнорируя её испуг, и бросилась к двери, дрожа, пока откидывала засов. Ледяной воздух хлестнул в лицо, когда мы вырвались наружу и бросились к старому «Вольво» у дома.
Я распахнула пассажирскую дверь и почти вбросила Мию на сиденье.
— Сиди здесь! — выдохнула, захлопнула дверь и метнулась к водительской.
Руки тряслись так, что ключ скреб металл, прежде чем попасть в замок. Повернула. Ещё раз. Пожалуйста. Щёлк — тишина.
Нет. Нет!
Я дёрнула ключ снова в панике. Мёртвый. Двигатель даже не кашлянул.
Тогда накатила волна холода, словно лёд скользнул по шее. Невидимое присутствие стояло в распахнутом дверном проёме. Кремнёвые стены потемнели, пустые окна стали глазами.
Мы не могли оставаться снаружи.
Сдавленно всхлипнув, я выдернула Мию из машины. Её тело обмякло от непонимания. Мы кинулись к дому; я чувствовала, как нечто безмолвно тянется за нами.
Я захлопнула тяжёлую дверь изо всех сил. Лишь тогда, задыхаясь, задвинула засов дрожащими руками, потом метнулась к задней двери — замок, щёлк! Наконец рванула шторы на каждом окне, погрузив коттедж в преждевремные сумерки, отсекая внешний мир и жуткий холод, ворвавшийся следом.
Ночь медленно опустилась. Я съёжилась на потёртом диване, Мия свернулась клубком у меня на груди. Её дыхание выровнялось, убаюканное бешеным стуком моего сердца.
Изнеможение втянуло меня в рваный, кошмарный сон.
Снились корни, толщиной с запястье, блестящие тёмной влагой. Они трескали фундамент, распарывали камень паутинкой трещин. Снилось нечто терпеливое, древнее, чем сам кремень, разворачивающееся в удушающей тьме глубоко внизу, движущееся медленно, как континенты.
Я подскочила. Разбудил не сон.
Звук.
Шрр-царап… Шрр-царап…
Долго прислушивалась, пытаясь определить источник. Не дверь. Не окно.
Под полом.
Прямо под изношенным ковриком у холодного камина. Что-то твёрдое и острое — когти? камни? — скребло по породе.
Шрр-царап… Шрр-царап…
Мия спала, лицо спокойно в полумраке.
Я лежала парализованная: ни один мускул не слушался, дыхание застряло в груди. Я уставилась на коврик, на доски под ним, силясь внушить себе, что звук — сон, ветер, что угодно, только не реальность.
Он стих.
А затем поднялось нечто иное — низкая вибрация, гудевшая в самом костном мозге. Давление распирало череп, давило на барабанные перепонки. Голос, лишённый хоть намёка на человечность, звучал тяжестью пластов, гулом тектонических плит, бездной глубин:
— Сара…
Дыхание перехватило. Сам коттедж будто затаил дыхание. Скрежет не вернулся.
Только тяжёлая, выжидающая тишина — и ужасное, несказанное знание о том, что дремлет под нами.