Ещё недавно он с женой Мирославой обсуждал цены на виллы в Азии. Бассейн, фрукты с дерева, море в тапочках от дома. Планы были масштабные: всё продать и махнуть жить в тепло, под пальмы.
После смерти матери остались две квартиры. Одна — та самая, где Артём вырос. Вторая — когда-то служебная, ставшая давно запасным аэродромом.
С той квартиры и началось странное.
Когда они с Мирой подошли к двери, в замке щёлкнуло изнутри. Потом послышались шаги. Артём нахмурился.
Открыла женщина лет семидесяти. Не мать. Не соседка.
— Здравствуйте… — он замялся. — Простите, вы… вы кто?
— Я Зинаида Семёновна. Дальняя родственница вашей мамы, — тихо ответила женщина. Из-за её спины высунулась девочка, лет четырнадцати. Через мгновение — вторая.
— Что вы здесь делаете? — голос Артёма стал жёстким.
— Мы тут давно. Десять лет. Галина Ивановна… она пустила нас. После смерти сына с невесткой, мы с внучками остались ни с чем. Жить было негде… она пожалела. Разрешила остаться. Мы платили коммуналку…
Артём молчал. Потом произнёс:
— Маму не вернуть. Квартира теперь моя. Вам нужно освободить помещение. У вас — три дня.
Он повернулся, не дожидаясь ответа, и пошёл вниз по лестнице. Мира молча последовала.
— Она что, думала здесь до старости жить? — Артём злился уже в машине. — Мама, конечно… добренькая. Людей пустила — и молчала, как будто ничего.
— Но они ведь и правда здесь десять лет, — тихо сказала Мира. — И с детьми. Где они теперь будут?
— Не моя забота, — отрезал он. — Это моё наследство. Моя квартира. И мои планы.
Дома Артём вновь уселся за ноутбук.
— Смотри, — возбуждённо ткнул он пальцем в экран. — Дом на Самуи! Три спальни, бассейн, сад с банановыми деревьями. Это наш шанс.
— Да, красиво, — прошептала Мира. — Только…
Он откинулся в кресле, уже предчувствуя спор:
— Только что?
— Мне кажется, ты слишком резко… с той женщиной. Она ведь… она не виновата. Это не афера. Это доверие твоей мамы.
— Моя мама умерла. Я не обязан быть добреньким, как она.
Ночью Мирослава почти не спала. Её мучило лицо той Зинаиды, тревожные глаза, сжавшиеся плечи, как будто ждала удара судьбы.
На следующее утро она снова завела разговор.
— Варьировать можно ведь как-то… Например, дать им время. Помочь найти съём. Ну нельзя же вот так — за дверь.
— Можно, — спокойно ответил Артём, не отрываясь от экрана. — Это не детский сад. Не я их сюда пустил. Я просто забираю своё.
— Ты не боишься, что дети когда-нибудь сделают с тобой так же?
Он резко повернул голову:
— Это угроза?
— Нет, — покачала она головой. — Это страх. Потому что мы теряем себя, если забываем о человеческом.
Через два дня Зинаида позвонила сама.
— Артём… я не прошу дарить. Я хочу выкупить квартиру. В рассрочку. Буду платить, как смогу.
— Серьёзно? — удивился он. — Это пять миллионов, вы в курсе? За сколько лет вы собираетесь их выплатить? Или внучки будут отдавать вместо вас?
— Я буду стараться. Только не выгоняйте нас, прошу.
— Вы в этой квартире не прописаны. Нет договора. Вы юридически никто. У меня даже есть право выселить вас через суд. Без рассрочки и разговоров. У вас неделя.
— Но у меня внучки… — голос женщины затрещал, будто связь стала хуже. — Сжальтесь…
— Вы десять лет пользовались добротой моей матери. Теперь — хватит. Пора двигаться дальше.
Он повесил трубку.
Через неделю дверь закрылась за Зинаидой и двумя её внучками. Она не плакала. Не умоляла. Только сказала:
— Пусть ваши дети когда-нибудь сделают с вами так же.
Артём остался стоять на пороге.
Квартиру продали. Вторую тоже.
Через месяц Артём и Мирослава гуляли по пляжу. Босиком. В руках — кокосы с трубочками. Всё сбылось.
Но ночами Мире всё снилось другое: старуха на лестнице, девочка у окна, пустая комната с разложенной детской тетрадкой.
Снег за окнами той квартиры, где им не дали доучиться жить.