Шаги Федора глухо отдавались в каменных коридорах. Элла шла за ним, сжимая в кармане лоскуток с вышитыми инициалами "Г.М.". Каждый нерв был натянут. Воздух казался густым, пропитанным ожиданием и тем леденящим запахом, который теперь преследовал ее как проклятие – сырая земля, ржавое железо... и что-то еще. Сладость тления? "Плата – имена..." – эхом звучали слова дневника Леонида в ее голове. Что она оплатила, произнеся мысленно имя Георгия?
Федор остановился перед высокими двустворчатыми дверьми из темного дерева, инкрустированными причудливыми узорами из черненого металла – спирали, переплетающиеся с чем-то, напоминающим щупальца или корни. Это была Красная гостиная. Старик молча толкнул одну створку, пропуская Эллу вперед, и остался в коридоре, его каменное лицо было непроницаемым, но в глазах читалось что-то вроде... жалости? Или предупреждения?
Комната встретила ее волной теплого, почти удушливого воздуха, пахнущего старинными духами, пылью и дорогим табаком. Стены, обтянутые выцветшим бордовым бархатом, поглощали свет. Массивная хрустальная люстра горела тускло, отбрасывая дрожащие тени на портреты еще более строгих и неприступных Морвенов, чем в столовой. В центре стоял низкий стол, заваленный книгами и бумагами, а у камина, в котором весело потрескивали дрова, глубоко уйдя в высокое кресло с грифонами на подлокотниках, сидел Он.
Барин Морвен.
Он был не стар. Лет сорока, не больше. Но выглядел... источенным. Высокий, худой до болезненности, с острыми чертами лица, которые когда-то, наверное, были аристократически красивыми, а теперь напоминали высеченный из слоновой кости череп, обтянутый пергаментной кожей. Глаза – огромные, темные, почти черные – горели неестественным, лихорадочным блеском. Он был одет в темно-зеленый бархатный халат, казавшийся на нем слишком большим. На длинных, костлявых пальцах поблескивали тяжелые перстни.
– Мисс Бартон, – его голос был тихим, хрипловатым, но удивительно четким. Он не встал, лишь слегка кивнул в сторону кресла напротив. – Прошу. Садитесь. Вам, должно быть, холодно. Дом... бывает негостеприимен к новым лицам. Особенно любопытным.
Элла села, чувствуя, как кресло, глубокое и мягкое, пытается поглотить ее. Тепло от камина не могло прогнать внутренний холод. Она не знала, с чего начать. С разбитого стакана? С тени в библиотеке? С дыры в стене и шепота в темноте? С лоскутка в ее кармане?
– Я... читала дневник Леонида Морвена, – начала она осторожно, выигрывая время. – Вашего предка?
Темные глаза Барина сузились. В них мелькнуло что-то – боль? Гнев?
– Леонид... был слаб, – произнес он резко. – Он не смог принять правду о своем наследии. О нашем наследии. Он испугался Цены. И заплатил за страх сполна. – Он отхлебнул из хрустального бокала с темно-красной жидкостью (вино? что-то иное?). Рука его дрожала едва заметно.
– Цена? – Элла набралась смелости. – Он писал о "Договоре". О "Глубинном". О плате... именами. Что это значит? И кто... или что... сейчас в Доме? Оно просит имени! В библиотеке... в столовой... – Голос ее дрогнул.
Барин резко поставил бокал. Жидкость расплескалась, как кровь, на полированную поверхность стола.
– Оно всегда здесь, мисс Бартон! – прошипел он. Его спокойствие исчезло, лицо исказила гримаса страха и бессилия. – Оно – часть Дома. Часть нас. Договор... – он закашлялся, судорожно, – Договор был заключен давно. Когда Морвены стояли на грани нищеты. Они предложили богатство. Неиссякаемое. Корабли приходили сами, грузы находили покупателей, удача сопутствовала... а плата... плата была не в золоте.
Он замолчал, уставившись на огонь. Тени плясали на его изможденном лице.
– Плата – Тишина, – продолжил он шепотом, будто боялся, что его услышат стены. – Тишина о Них. О том, что Они есть. Что Они... голодны. И плата – Имена. Имена тех, кто... не удержался. Кто осмелился увидеть. Или тех, кого мы... отдаем. Добровольно. Чтобы сохранить равновесие. Чтобы Они не пришли за всеми сразу.
Элла почувствовала, как холодеет кровь. "Кого мы отдаем". Маленький Георгий?
– Георгий... – вырвалось у нее. – Мальчик на фотографии. Его лицо стерто. Он... стал платой?
Барин вздрогнул, как от удара. Его черные глаза впились в нее с такой интенсивностью, что стало физически больно.
– Вы произнесли его имя! – его голос был ледяным ужасом. – Здесь! В Доме! Вы... глупая, любопытная девчонка! Вы не понимаете, что наделали! Георгий... – он произнес имя с мучительным усилием, – ...был моим... дядей. Братом Леонида. Он увидел. Будучи ребенком. Увидел Того, Кто Стучится. Он рассказал. И... Они потребовали его. Имя. Сущность. Память. Его стерли. Из фотографий. Из воспоминаний. Но не из Дома. Никогда! Он стал... якорем. Точкой доступа. Оно чаще всего принимает его облик... или то, что от него осталось... когда хочет... попросить.
Элле стало дурно. Она вспомнила детский шепот из темноты столовой: "Дай нам имя... Геор... Дай нам имя...". Это не было мольбой о помощи. Это был голод.
– Леонид... пытался бороться? – спросила она, едва шевеля губами.
– Он попытался отказаться! – Барин засмеялся, коротко и горько. – Отказаться от Договора! От богатства! Но Договор нерушим. Они не отпускают. Они прислали... Другого. Более настойчивого. Того, Кто Просит Имени. Леонид не выдержал его... внимания. Он сошел с ума. Заперся в библиотеке с дневником... и однажды утром его нашли. Он... – Барин замолчал, его взгляд стал пустым, – ...он был пуст. Как кукла. Дышащий, с открытыми глазами... но пустой. Ни мысли, ни души. Просто... оболочка. Оно забрало все. Забрало его имя, его суть. За то, что он отказался дать Ему свое имя. – Он посмотрел прямо на Эллу. – Теперь вы понимаете, почему я не спускаюсь? Почему живу в этих комнатах, окруженный огнем и светом? Я – хранитель. Хранитель последнего рубежа. Я плачу Цену тишиной. И надеюсь, что Оно удовлетворится... случайными гостями. Такими, как вы.
Последние слова прозвучали с ледяной откровенностью. Элла вскочила с кресла.
– Вы... вы пригласили меня сюда? Зная, что...? – Ужас и ярость смешались в ней.
Барин лишь печально улыбнулся.
– Архив нуждался в разборе. А Дому... требовалось внимание. Его внимание. Вы были... любопытны. Активны. Идеальная мишень. Федор предупреждал вас не совать нос не в свое дело. Но вы... – он пожал плечами, – вы дали Ему имя. Имя Георгия. Вы накормили Его. Ненадолго. Теперь Он знает ваш вкус. Знает, что вы... видите. Что вы боитесь. Что вы... интересны.
ТИК-ТИК-ТИК!
Звук обрушился внезапно, не из стен, а прямо из угла Красной гостиной, за спиной Барина. Резкий, металлический, полный нетерпения. Люстра задрожала, заплясали тени. Воздух мгновенно стал ледяным. Запах сырой земли и железа заполнил комнату, перебивая аромат духов и табака.
Барин вжался в кресло, его лицо побелело, как мел. Страх, настоящий, животный, исказил его черты.
– Нет... – прошептал он. – Не сейчас... Еще не время... Я плачу тишиной... Я...
ТИК-ТИК-ТИК-ТИК! – звук участился, стал яростным, требовательным. Он шел из темного угла, где тени сгущались до непроглядной черноты, несмотря на свет камина и люстры. И в этой черноте что-то... двигалось. Не очертания, а сама тьма колыхалась, принимая форму. Высокую. Неестественно худую.
– Уходите! – закричал Барин Элле, его голос сорвался на визг. – БЕГИТЕ! ПРЯМО СЕЙЧАС! ОНО ПРИШЛО ЗА... ЗА ПЛАТОЙ! ЗА НОВЫМ ИМЕНЕМ! И ОНО ВИДЕЛО ВАС! ВИДЕЛО, КАК ВЫ СМОТРИТЕ!
Элла, парализованная ужасом, не двигалась. Она видела, как Барин поднял дрожащие руки, будто пытаясь защититься от невидимой угрозы. Его глаза, широко раскрытые, были полы безумия.
Из черноты угла протянулось... нечто. Не рука. Скорее, сгусток еще более глубокой тьмы, холодный и пульсирующий. Он коснулся лба Барина. Легко. Почти нежно.
Барин Морвен замер. Его крик оборвался. Лицо стало абсолютно бесстрастным. Пустым. Глаза, еще секунду назад полные ужаса, потухли, стали стеклянными, безжизненными. Он медленно, как марионетка, опустил руки. Сидел, уставившись в пустоту. Дышал ровно, механически.
ТИК-ТИК-ТИК... – звук стих, превратившись в монотонное, удовлетворенное тиканье где-то в глубине черноты. Сгусток тьмы отступил. Холод немного ослаб. Запах земли остался.
Элла стояла, не дыша. Барин не двигался. Он был пуст. Так же, как его предок Леонид. Оно забрало его. Забрало его имя, его личность. Заплатил ли он за нее? Или за то, что слишком много знал? Или... просто потому что пришло Его время?
Тень в углу сгустилась еще больше. И в ней, на уровне, где должны быть глаза, вспыхнули две точки. Не света. Абсолютной черноты. Чернее самой тьмы. И они были направлены на нее. В них не было ни злобы, ни гнева. Только бесконечный, холодный, голодный интерес. И знание. Знание того, что она видела. Что она боится. Что она... знает Его имя. Не Георгия. А Того, Кто Просит Имени.
Тиканье стихло. Точки черноты погасли. Угол снова стал просто темным углом. Барин Морвен сидел в своем кресле, кукла с открытыми глазами.
Элла поняла: перемирие кончилось. Дом показал свои зубы. Барин был больше не хранителем. Он был предупреждением. И теперь Оно знало, что ее тишины и страха будет недостаточно. Ей нужно было бежать. Или... найти способ сражаться. Но как сражаться с тем, что живет в тенях, питается именами и стирает людей в пустоту?
Она бросилась к двери, распахнула ее. В коридоре стоял Федор. Его каменное лицо было мокрым от слез. Он смотрел не на нее, а в открытую дверь гостиной, на неподвижную фигуру Барина. В его черных глазах не было удивления. Только глубокая, древняя скорбь и... принятие.
– Дом получил свою плату, – прошептал он, не глядя на Эллу. – На время. Беги, девка. Пока можешь. Или... ищи ответы там, куда не ступала нога Морвенов десятилетия. В Подвал. Или на Чердак. Но помни: там живет не только тьма. Там живет правда. И она страшнее любого кошмара.
Он шагнул в Красную гостиную, к своему опустевшему хозяину, и медленно закрыл за собой тяжелую дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Элла осталась одна в холодном, враждебном коридоре. Бежать к машине? Сквозь темный парк, где шелестели невидимые вещи? Или вниз, в зловонный подвал, откуда слышались детские всхлипы? Или вверх, на запретный чердак, где, возможно, хранился ключ к кошмару? Тик-тик-тик... – звук снова зашелся где-то в стенах. Нетерпеливый. Голодный. Оно ждало ее следующего шага. И Элла поняла, что пути назад больше нет.
Конец Главы 3.
(Выбор за Эллой: бегство в неизвестность или спуск в ад Подвала/Чердака? Что скрывают самые запретные места Тихого Дома? И какую роль во всем этом играет Федор? История погружается в самые темные глубины мистического ужаса... Продолжим?)
Глава 1: ЖМИ!
Глава 2: ЖМИ!