Название: Архив Тихого Дома
Звук разбитого стекла все еще звенел в ушах Эллы, сливаясь с навязчивым тик... тик... тик..., доносящимся теперь из того самого, темного угла библиотеки. Воздух сгустился, стал вязким, как патока, и пронизывающе холодным. Запах сырой земли и старого железа – тот самый, из ночи в Голубой комнате – витал теперь явственно, смешиваясь с пыльным ароматом книг.
Она не могла оторвать глаз от угла. Там, в глубокой тени между стеллажами, царила непроглядная тьма. Но Элла чувствовала. Чувствовала взгляд. Не глаза – их не было видно. Скорее... само намерение наблюдать. Ощущение, что ее сканируют, изучают с холодным, бездушным любопытством. Как насекомое под лупой. И в этом взгляде была... жажда. Голодная, ненасытная.
"Не давай имени..." – пронеслось в голове отрывком из дневника Леонида. "Имя – ключ. Имя – цепь..."
Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она инстинктивно прижала к себе тяжелый дневник, как щит. Бумага была ледяной на ощупь, будто ее только что вынули из морозильника. Холод проникал сквозь ткань блузки, обжигал кожу.
Тик... тик... тик...
Звук был четче. Металлический. Нетерпеливый. Он шел не просто из угла – он исходил из самой тьмы. Как будто огромный, невидимый маятник качался где-то в глубине черноты.
Элла сделала шаг назад. Потом еще один. Нога наткнулась на осколок стакана. Хруст разнесся по тишине, громкий, как выстрел. Взгляд из угла сфокусировался. Холод усилился, стал почти физическим давлением. Она почувствовала слабость в коленях.
"Двигайся!" – закричал внутренний голос. "Прочь отсюда! Сейчас же!"
Она развернулась и почти побежала к двери библиотеки, спотыкаясь о неровные плиты пола. Духовая скоба была холодной, как лед. Она рванула дверь на себя, выскочила в коридор и захлопнула ее за спиной, прислонившись к тяжелому дубу спиной. Дышала прерывисто, сердце бешено колотилось.
Коридор был пуст. Свет из узких окон казался тусклым, неживым. Но здесь, за дверью, давление ослабло. Холод отступил. Запах земли почти исчез. Осталось только эхо тиканья, глухое теперь, будто доносящееся из-под земли, и леденящее воспоминание о том взгляде.
"Беги. Прямо сейчас. Брось все, садись в машину и уезжай подальше от этого проклятого места", – нашептывал страх. Но что-то другое, более сильное – профессиональное любопытство, азарт исследователя, упрямство – удерживало ее на месте. И еще... дневник. Она все еще сжимала его в окоченевших пальцах. Он был ключом. К кошмару? Да. Но и к разгадке.
Элла поднялась в Голубую комнату. Заперела дверь на ключ и задвинула тяжелый засов (к ее удивлению, он был здесь). Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязные стекла, не приносил тепла. Комната казалась враждебной. Камин погас. Она не стала его растапливать – не хватило духу повернуться спиной к комнате.
Она села за маленький столик у окна, положив перед собой дневник Леонида. Открыла его на той самой, роковой записи от 12 октября 1942 года. Чернила местами выглядели... странно. Не просто выцветшими. Они местами казались глубокими, вдавленными в бумагу с нечеловеческой силой. А кое-где – будто бумага обуглилась под ними, оставив коричневые, хрупкие края. Она осторожно перевернула страницу.
Последующие записи были отрывочными, почерк – почти нечитаемым, дрожащим, будто писалось в полной темноте или в состоянии безумия.
*"13.10.42. Оно не ушло. Стоит за дверью. Слышу... скребет. Ногтем? По дереву. ТИК-ТИК-ТИК. Как часы смерти. Знает, что я здесь. Знает, что боюсь..."*
"15.10.42. Пытался говорить с Федором. Старик только крестится, бормочет: "Не тревожь, барин. Не тревожь спящих под порогом". Глаза его полы ужаса. Знает. Он знает, что ОНО вернулось..."
"17.10.42. Нашел старые записи Отца. Он знал! Знал, чем расплачиваемся за богатство! "Договор с Глубинным" – бред! Но... как объяснить Корабли? Они приходят в любую погоду. Грузят... что? Что мы им отдаем? Отец пишет: "Плата – тишина. Плата – имена". Что это значит?!"
"20.10.42. Проснулся от... пения. Детский голос. Пел колыбельную. Старую, забытую. Шел... из стены. Из того места, где... где умер маленький Георгий. Брат. Умер в семь лет. От лихорадки? Или... Отец запрещал говорить о нем. Стер его с фотографий. Словно не было..."
Элла почувствовала, как по коже побежали мурашки. Маленький Георгий. Мальчик со стертым лицом на фотографии в столовой. Его имя прозвучало в дневнике. И тут же, как эхо, в ее голове возникло воспоминание о том взгляде из угла библиотеки. В нем было что-то... детски-жалобное. Смешанное с ненасытной жадностью.
"Плата – имена..."
Она лихорадочно перевернула еще несколько страниц. Записи становились все бессвязнее. Упоминания о "кругах из соли у дверей", о "свечах из особого воска, что гаснут сами", о "шепоте в дымоходах". И всегда – ОНО. Тик-тик-тик. Холод. Голодный взгляд.
И вот, последняя запись, датированная 31 октября 1942 года. Всего три строчки, написанные таким дрожащим почерком, что буквы плясали:
"Оно показало... руку. Из тени. Длинную. Тощую. Кости... обтянуты черной... кожей? Пергаментом? Ногти... как когти ворона. Тянется... к столу. К чернильнице. ХОЧЕТ ПИСАТЬ. ХОЧЕТ НАЗВАТЬ СЕБЯ. НЕ ДАМ! Лучше смерть. Лучше..."
На этом все обрывалось. Следующая страница была чистой. И далее – пусто. Леонид Морвен больше не писал. Что с ним случилось? Умер? Сошел с ума? Или... исполнил свою угрозу?
Элла откинулась на спинку стула. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже привычное тик-тик-тик из стены (или из-за нее?) сейчас не слышалось. Эта тишина была хуже любого звука. Она чувствовала себя опустошенной и переполненной ужасом одновременно. "Глубинный". "Договор". "Плата – имена". "Маленький Георгий". И Существо, которое хочет назвать себя...
Ее размышления прервал тихий стук в дверь. Элла вздрогнула.
– Кто там? – голос сорвался на шепот.
– Федор, – донеслось из-за двери. – Барин просит вас к ужину. Сегодня... в Красной гостиной. В семь.
Красная гостиная? Почему не столовая? Барин... наконец покажется? Мысль о встрече с нынешним хозяином дома, потомком Леонида, заставила ее сердце екнуть. Что он знает? Что скрывает?
– Я... я приду, – крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Шаги Федора затихли в коридоре. Элла взглянула на часы. Было шесть. Час до ужина. Нервы были натянуты, как струны. Ей нужно было отвлечься. Сменить обстановку. Она решила спуститься в вестибюль, к телефону (слабая надежда на связь с внешним миром, хотя сигнала не было с самого приезда), а заодно осмотреть ту самую фотографию в столовой – ту, где был стертый мальчик.
Спускаясь по широкой лестнице, она почувствовала легкий сквозняк. Он нес тот самый, ненавистный запах сырой земли. Идущий... из-под двери в подвал? Дверь была массивной, дубовой, с тяжелым железным засовом, запертым на висячий замок. Но сквозняк шел явно оттуда. Значит, там есть щели? Или... она приоткрыта?
Элла подошла ближе. Да, внизу, под самой дверью, была заметна узкая щель. И запах оттуда шел сильнее. И еще... ей показалось, что она слышит очень тихий, прерывистый звук. Не тиканье. Скорее... всхлипы. Очень слабые. Детские.
"Пел колыбельную... из стены..." – вспомнились слова дневника.
Сердце ушло в пятки. Она резко отступила от двери. "Воображение. Стресс. Только не это", – твердила она себе, направляясь в столовую. Фотография. Нужно увидеть ее снова.
Она вошла в огромное, холодное помещение столовой. Сумеречный свет едва освещал стены, увешанные портретами. Она подошла к тому самому, групповому снимку начала века. Суровые лица взрослых. И в углу... мальчик. Георгий. Пустое, соскобленное пятно вместо лица. Воротничок рубашки. И... рука. Маленькая детская рука, лежащая на плече женщины (матери?). Элла присмотрелась. На манжете рукава, у самого запястья, была едва заметная вышивка. Инициалы.
"Г. М."
Георгий Морвен. Имя. У него было имя.
В этот момент из глубины дома донесся низкий, протяжный звук. Как удар в огромий гонг. Или... как будто тяжелая металлическая дверь где-то далеко захлопнулась. Один раз. Гулко. Элла вздрогнула. И в ту же секунду свет в столовой погас. Не постепенно, а резко, как перерезанный ножом. Полная, абсолютная темнота.
Она вскрикнула, отпрянув от стены. Темнота давила, была физически осязаемой. И в ней немедленно ожили все страхи. Она почувствовала, что не одна. Кто-то стоит... совсем рядом. Дышит? Нет. Ждет. Она замерла, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца.
И тогда она услышала. Прямо перед собой, в темноте, раздался звук. Легкий, шелестящий. Как будто кто-то провел сухим пальцем по бумаге. Потом – еще раз. И еще. Это был скребущий звук. Тот самый, что описывал Леонид. "Слышу... скребет. Ногтем? По дереву".
Он раздавался в нескольких сантиметрах от ее лица. Из темноты. Оттуда, где должна была висеть фотография.
ТИК-ТИК-ТИК!
Звук обрушился внезапно, громко, яростно, заполняя темноту библиотеки и столовой, эхом отражаясь от каменных стен. Не монотонное тиканье, а резкие, отрывистые, нетерпеливые удары. Как будто огромный невидимый механизм где-то в недрах дома вдруг сорвался с места.
Элла отшатнулась назад, наткнулась на край стола, чуть не упала. Скребущий звук прекратился. В темноте воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только бешеным тиканьем, которое теперь, казалось, исходило отовсюду: из стен, из-под пола, сверху.
И вдруг... в самой глубине черноты, там, где висела фотография, вспыхнул тусклый, мерцающий свет. Как слабое пламя свечи или отблеск фосфора. В этом призрачном свете Элла увидела... пятно. На стене. Там, где должно было быть соскобленное лицо маленького Георгия. Но теперь это было не просто пятно. Теперь это была... дыра. Круглое, черное, бездонное отверстие в стене. И из него тянулся холод. Тот самый, могильный холод. И шел... шепот. Множество голосов, сливающихся в один шипящий, ненасытный поток. Она не различала слов, но смысл проникал прямо в мозг, леденя душу:
"Имя... Дай... Имя... Геор... Дай нам имя..."
Свет погас так же внезапно, как и появился. Тьма сомкнулась. Тик-тик-тик стихло, оборвавшись на полуслове. В столовой снова зажегся тусклый свет люстры.
Элла стояла, прислонившись к столу, дрожа всем телом. Стена с фотографией была цела. Никакой дыры. Соскобленное лицо мальчика по-прежнему смотрело на нее пустым темным пятном. Но на полу, прямо под фотографией, лежал маленький предмет. Она подошла, наклонилась. Это был... кусочек ткани. Выцветший, ветхий лоскуток. Как от детской рубашки. И на нем – вышивка. Потускневшие нити складывались в буквы:
"Г. М."
Георгий Морвен. Имя было дано. И Существо его услышало.
Холодный пот струился по спине. Она подняла взгляд на фотографию. И ей показалось, что темное пятно вместо лица... шевельнулось. И на миг в нем мелькнуло что-то знакомое. Холодный, голодный интерес. Тот самый взгляд из библиотеки. Тот самый взгляд из зеркала.
Дверь в столовую скрипнула. На пороге стоял Федор. Его каменное лицо было непроницаемо, но в глазах, черных и глубоких, как колодцы, Элла прочла нечто новое: предостережение и... ожидание.
– Барин ждет, – произнес он глухо. – В Красной гостиной. Сейчас. Он... знает, что вы нашли. Знает, что вы коснулись имени.
Федор повернулся и пошел по коридору, не оглядываясь. Элла, сжимая в потной ладони лоскуток с инициалами "Г.М.", понимала, что отступать некуда. Барин ждет. И Дом ждет. И Оно – особенно. Путь в Красную гостиную казался дорогой в самое сердце кошмара. Но иного выбора не было. Она сделала шаг навстречу новому ужасу.
Конец Главы 2.
(Барин Морвен наконец выходит из тени. Что он знает о Существе? Какую роль в этой истории играет маленький Георгий? И что ждет Эллу в Красной гостиной? Продолжение следует...)
Ссылка на Главу 1: 📚Жми!🔮