Когда речь всерьез заходит о любви, что-то внутри нас замирает, и мы начинаем слушать очень внимательно. Мы интуитивно ощущаем магию любви, изголодались по ней и притягиваемся ее гравитацией.
Одновременно с этим в человеке наблюдается мощное противоположное движение: отталкивание любви. Какая-то часть нашей личности яростно сопротивляется любви, пытается напасть на нее, развенчать и обесценить. Хотя перспектива любви пленительна, существует множество сил, которые ее боятся.
Главная причина страха перед любовью в том, что нам кажется, будто она делает нас очень уязвимыми. Нам кажется, что любовь либо обнажит уже существующую в нас слабость, либо сделает нас слабее. Мы опасаемся, что размякнем, станем сентиментальными простаками и наивными жертвами чужой злонамеренности.
Во многих пластах нашей культуры любовь и доброта прочно ассоциированы с романтической оторванностью от реалий жизни и неискушенностью в практических вопросах. Если же говорить совсем прямо, то они ассоциированы с идиотизмом и бесхребетностью.
Призрак идиотизма точно тень следует за любовью и добротой с древнейших времен – с эпохи Махавиры, Будды, Конфуция и Христа. Все великие учителя любви регулярно сталкивались с искренним недоумением множества людей, насмешками и подозрениями в слабоумии.
Достоевский в своем великом романе «Идиот» блестяще подытожил несколько тысяч лет этих размышлений. Как он признавался в письмах, главной целью романа было «изобразить положительно прекрасного человека», изобразить этический идеал и поместить его в условия современной жизни. Достоевский задался вопросом: что было бы, если бы Христос снова явился в мир, но уже в современной России XIX века? Его бы не распяли, но, вероятно, сочли бы сумасшедшим, «идиотом».
Петербургский высший свет, в который попадает главный герой романа, князь Мышкин, живет по законам эгоизма, страсти, корысти, гордыни и интриг. Мышкин же действует исходя из совершенно иных принципов, и его сострадание воспринимается в обществе как слабость. Его искренность – как наивность и отсутствие ловкости в делах. Его всепрощение – как глупость или даже потакание злу. Его отсутствие корысти – как скрытый умысел или чудачество, ведь все так или иначе ищут выгоду.
Вывод Достоевского неутешителен: человек, последовательно практикующий в реальной жизни любовь в духе Христа, будет воспринят как наивный идиот.
Но на самом деле это лишь малая часть трагедии добродетели. По-настоящему страшным является второй вывод Достоевского: в книге он безжалостно и скорбно показывает, что подобный человек не просто будет казаться идиотом, но и по-настоящему явится таковым. Его идиотизм будет не только лишь воображаемым в глазах невежественной толпы, но предельно реальным.
Чистая любовь князя Мышкина раз за разом оказывается губительной и чреватой большим страданием. Пытаясь спасти Настасью Филипповну своей жалостью и состраданием, он лишь подталкивает ее к трагическому финалу. Его «ангельская» любовь не может совладать с ее земными и надрывными страстями.
Действуя из самых светлых побуждений, Мышкин ненароком разрушает счастье окружающих, каким бы хлипким и пресным оно ни было. Разрываясь между состраданием к Настасье Филипповне и любовью к Аглае, он в итоге губит обеих женщин и их возможное благополучие. Даже доброта князя Мышкина рисуется бессильной и неадекватной ситуациям реальной жизни. В романе он не может предотвратить убийство и не может никого по-настоящему «исправить».
Почти все, кого князь Мышкин пытается коснуться своим светом, в итоге оказываются в еще большей тьме. В этом смысле он не просто кажется «идиотом», но и является им – не из-за умственной неполноценности, а из-за трагической неприменимости его идеалов к реальности. Его доброта нежизнеспособна.
Финал романа, где Мышкин окончательно впадает в безумие, то есть в состояние подлинного идиотизма, символически подтверждает, что наш мир не принял этого «положительно прекрасного человека» и сломал его.
Резюмированная Достоевским связь любви, доброты и идиотизма настолько нерушима и, пожалуй, даже универсальна в человеческих культурах, что не получится списать их близость на случайное заблуждение: мол, люди просто что-то сильно напутали, и пришло время их поправить.
Это обвинение обосновано и серьезно, а наблюдаемая связь несомненна: любовь, доброта и некий характерный для их проявлений идиотизм расположены настолько близко друг к другу, что для нетренированного взгляда они сливаются. Таковы факты. Но из этой близости, впрочем, никак не следует, что они тождественны или непременно предполагают друг друга.
Лишь непробужденная любовь, смешанная с невежеством, проявляет себя в актах идиотизма. Князь Мышкин не был Христом или Буддой, он лишь напоминал их. Его поведение было карикатурным подобием деяний учителей любви – схожим по ряду внешних характеристик, но отличающимся по сути.
Разумеется, доброта, любовь и сострадание князя Мышкина были чистыми и искренними, но их пламя не разгорелось достаточно, чтобы сжечь омрачения ума и тот туман, из которого проистекают идиотские поступки. Их потенциал не был реализован.
Мышкин отказался от прибежища в эгоизме, жажде и агрессии, но еще не принял истинного прибежища в любви. В результате он был совершенно безоружен.
Из Нового Завета, мы знаем, что Христос, в отличие от князя Мышкина, умел не только не противиться злу и подставлять другую щеку, но и быть крайне жестким в своих речах, жестким в осуждении греха и жестким в поступках (как когда он выгнал торгующих из храма Божьего и при этом самолично опрокинул пару столов для пущей убедительности). Будда также был при необходимости неумолимо тверд и в словах, и в делах, о чем мы уже говорили.
Не стоит поспешно соглашаться с той оценкой, которую Достоевский не злорадно, а очень горестно резюмировал в своем романе и которая демонстрирует такую живучесть в нашей культуре. В любви и доброте нет ничего, что делало бы нас слабыми, не умеющими дать отпор, наивными и близорукими. Напротив, любовь и доброта делают нас намного сильнее и дальновиднее.
Тем не менее поскольку они действуют в невежественном уме с ограниченными познаниями и обилием дурных привычек, их проявления в поступках искажаются свойствами той субстанции, в которой они оказываются.
Точно так же вода сама по себе абсолютно чиста и прозрачна, но, когда этой воды мало, а примесей много, ее естественная прозрачность нарушается.
Любовь чиста, истинна и наделяет великой силой, но, когда любовь еще не пробудилась в нас полноценно и преломляется в нашем невежестве, она смешивается с омрачениями ума, а затем проявляется в невежественном поступке. Мы проявляем слишком много твердости и напираем там, где нужно уступить, быть мягче и терпеливее. Мы выбираем не те слова и жесты, не то время и место.
В иныхситуациях мы, напротив, слишком мягки и бесхребетны. Руководствуясь своим наивным представлением о благе ближнего, мы потворствуем его пагубным привычкам, боимся говорить неприятную правду и соучаствуем в его разрушительных замыслах.
История князя Мышкина есть хороший тому пример. Еще один содержится в одной древней притче, которая стала широко известна благодаря индийскому духовному учителю Рамакришне.
Змея, которая перестала шипеть
Давным-давно в окрестностях индийской деревни жила гигантская ядовитая змея. Она держала всех жителей в страхе и периодически кусала бедолаг, оказывавшихся возле ее обиталища. Люди боялись ходить по той единственной дороге, что вела в деревню, и очень из-за этого страдали.
Однажды в деревню заглянул странствующий аскет и, услышав о змее, отправился к ней. Змея предстала перед ним во всем своем ужасающем величии, распахнула свой огромный капюшон, зашипела и приготовилась к броску.
Мудрец не испугался, а лишь посмотрел на нее с состраданием и сказал:
«Дитя мое, ты причиняешь людям много зла, и это зло вернется к тебе. Уже сейчас оно незримо отравляет твой дух изнутри. Не нападай на других живых существ, ибо все они дети Бога. Живи в мире с ними, люби их, и тогда и в тебе будет мир».
Змея была поражена духовной силой аскета, склонилась перед ним и пообещала, что займется практикой любви ко всем живым существам и больше никого не будет кусать.
Прошло время. Местные мальчишки быстро обнаружили, что змея стала смиренной, перестала кусать, шипеть и раскрывать свой устрашающий капюшон. Сперва они принялись дразнить ее издалека, бросая в нее камни и убегая. Убедившись в своей безнаказанности, мальчишки осмелели: они стали подходить ближе, таскать ее за хвост и бить палками.
Верная своему обету, змея терпела все издевательства, не смея себя защитить. Вскоре она вся была израненной и еле живой.
Спустя несколько месяцев мудрец снова оказался в деревне, вспомнил о змее и пошел проведать ее. Каково же было его удивление, когда он увидел змею измученной и истощенной!
«Что с тобой случилось, дитя мое?» – спросил он с состраданием.
Змея, едва шевелясь, прошептала:
«Учитель, я последовала твоему совету. Я перестала кусать людей, но они стали жестоко обращаться со мной. Они знали, что я не посмею себя защитить, и теперь я страдаю от их жестокости».
Мудрец вздохнул и сказал:
«Глупая змея! Я говорил тебе не кусать и не отнимать жизнь, но кто запрещал тебе шипеть?»
Притча Рамакришны показывает, что любовь требует не только мягкости и податливости, но и твердости. Если мы хотим защитить других, мы должны уметь защитить самих себя, поскольку эти два акта взаимосвязаны.
Для защиты себя и других, впрочем, нам не требуется кусать ядовитыми клыками или брать в руки оружие. Как правило, нам достаточно меча правды, который способен рубить острее и больнее, чем меч из железа.
Меч правды поражает единым ударом великое множество людей и действует на большом расстоянии. В отличие от железного меча, он разрубает не тела живых существ, а оковы их невежества. Он не отнимает жизнь, а пробуждает ее. Он способен превращать врагов в друзей. И за той болью, которую подчас несут удары мечом правды, следует исцеление. Да, овладеть им труднее, чем железным мечом, но в нашем арсенале нет более совершенного оружия.
Змея могла прошипеть несколько правдивых, исполненных любви, но страшных слов, наподобие тех, что сама некогда услышала от мудреца. Кто знает, не спасли бы эти слова ее обидчиков от того зла, что они причиняли себе и другим?
Князь Мышкин также мог бы любовно произнести ряд жестких, но целительных слов и освободиться от своего остаточного цепляния за обладание другими людьми и за потворство им. Кто знает какое могущество продемонстрировала бы его любовь в этом случае?
Слова правды страшны и любовь страшна, но зададимся вопросом: для кого именно? Они страшны для эго, для злобы и жажды, для лени и невежества, для наших дурных привычек. Потому любовь и правда несут спасение всем созидательным частям нашего ума и интегрируют хаотические энергии неврозов в более здоровое целое. Меч правды не дает нам абсолютных гарантий, но он работает лучше грубой силы, если мы по-настоящему учимся им владеть.
Нужно отличать истинное ненасилие от глупой пассивности, которая может привести к еще большему страданию тех самых людей, которых мы любим, ибо явится потворством для того, что их разрушает.
Начиная практиковать любовь, мы часто скатываемся либо в крайность насильственного навязывания другим своего блага и фанатизма в духе инквизиции, либо в крайность потакания, наивности и бесхребетности – в стиле князя Мышкина или змеи, которая перестала шипеть.
Чтобы лучше понять, как все-таки великая сила любви может допускать предельно идиотические проявления, нам нужно исследовать все этапы этого процесса.
Любовь как тотальное и безусловное созидание
Любовь есть чистая воля к благу – чистая созидательная энергия самой жизни. Но как можно убедиться в том, что это не просто слова, а истинное ее понимание?
Первый путь – это обратиться к наследию, которое нам оставили величайшие мыслители человеческой истории, называемые учителями любви. Мы должны услышать то, о чем все они говорили, а затем найти в их словах главный и необходимый смысловой элемент.
Нам нужно дистиллировать слова о любви великих учителей буддизма, джайнизма, христианства, ислама и других духовных традиций, пока в итоге у нас не останется простая и чистая субстанция смысла, которая присутствует в понимании создававших их людей. После описанных духовно-химических процедур мы получаем в остатке лишь одно: волю к благу. Если не верите, попробуйте сами.
Так как мы уже много говорили о буддизме и еще неоднократно вернемся к нему, для более широкого контекста обратимся к христианскому учению о любви.
Ключевая формула христианства содержится в первом послании апостола Иоанна и звучит так (1 Ин. 4:8):
«Бог есть любовь».
Принципиально важным является то, что в ней не сказано, что «Бог обладает любовью» или «Бог любит». Это прямое онтологическое утверждение: Любовь (в данном случае греческоеἀγάπη) есть не что-то внешнее, не какая-то характеристика Бога, а сама его сущность. Агапэ понимается как тотальная и не зависящая от обстоятельств божественная сила.
Другое сущностное определение Бога в христианстве состоит в том, что Бог есть творец, и на самом деле эти два определения тождественны. Любовь есть чистая, тотальная и безусловная созидательная воля к благу. Именно Любовь, согласно христианскому учению, является той творческой силой, что создала мир. Более того, мир существует, потому что поддерживается в своем бытии божественной энергией любви. Любовь – это и причина творения, и сила, сохраняющая его.
В суфизме, мистическом направлении ислама, Божественная Любовь (Ишк) также есть центральное понятие. Бог описывается как любящий (Аль-Вадуд). Суфии утверждали, что Вселенная была создана Любовью Бога, которая представляет собой изначальный творческий импульс и причину существования всего. Цель суфия – раствориться в этой всепоглощающей Любви.
Второй способ прикоснуться к сущности любви в некоторых отношениях проще, а в других сложнее, чем дистилляция ее смысла из доставшегося нам духовного наследия.
Нам нужно пробудить в себе то чувство, которое, на наш взгляд, более всего похоже на любовь. Затем требуется аккуратно и методично счистить с нее все то, без чего любовь может обойтись: все то, что любовью, строго говоря, не является, а просто прилипло к ней. Например, жажду обладания, жажду удовольствия, похоть, страх перед одиночеством и сотни иных состояний ума. Насколько нам известно, каждый, кому удалось это сделать, получал в остатке лишь одно: волю к благу.
Когда мы видим сущность любви как волю ко благу и пробуждаем именно ее, а не то, что ошибочно привыкли к ней присоединять, мы начинаем понимать, что любовь есть самое совершенное отношение к ситуации в любом ее аспекте: к себе, к нашим близким, но также к нашим врагам, проблемам, препятствиям, к смерти, болезни и ужасу, к монстрам и чудовищам.
Но разве можно относиться с благой волей ко всему негативному?..
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2023 г.)