Кто же те ткачи, что ткут саваны славы для тех, кто при жизни был лишь тенью, обожженной огнем собственного распада? Кто возводит алтари на могилах, где лежит не герой, а лишь пепел, оставшийся от сожженной собственной рукой лампады?
Посмотрите вокруг. Это мы.
Да, именно мы, толпа. Мы, тупое стадо, вечно томящееся жаждой икон, но слишком трусливое, чтобы глядеть в лицо настоящему лику святости – тому, что требует жертв не тела, но духа; не жизни, но комфорта. Нам подавай святых попроще. Таких, чье мученичество не укоряет нас, а, напротив, оправдывает нашу пошлость, нашу мелочность, нашу трусливую трезвость.
Мы создаем Хоя, Летова, Горшка – этих апостолов самоистребления – потому что их путь – это путь вниз, а не вверх. Взбираться тяжело. Требует усилий и интеллекта. Требует той самой ясности ума, которую они так старательно топили в водке, в героине, в бесконечном бунте без надежды. Их путь – это наш тайный сон о капитуляции, облаченный в ризы гения. Мы обожествляем их не вопреки их падению, а благодаря ему. Их шприц – наш потир. Их рвота – наше причастие. Их хриплый абстинентный вопль – наша литургия.
Мы говорим: "Он горел!" Какая ложь! Он тлел. Тлел медленно, отравляя воздух вокруг себя не светом, а чадом гниющей плоти и духа. Но нам выгодно называть этот смрадный дым "пламенем". Ибо если это пламя, то наша собственная тусклая, безопасная свечка – это уже не символ ничтожества, а... бережливость? Разумность? Ха! Мы просто не осмелились поднести спичку к собственному фитилю.
Кладбищенский туризм – вот наша истинная религия. Мы паломничаем к могилам тех, кого при жизни обходили стороной, брезгливо морщась от вони немытого тела и разлагающейся воли. Смерть великий отбеливатель. Она превращает гнойник в стигму, алкогольный бред в пророчество, асоциальную ярость в праведный гнев против системы. Системы, частью которой являемся мы – те самые, кто теперь возлагает цветы и цитирует строчки, вырванные из контекста агонии.
Мы создаем миф, ибо нам нужен анти-герой, оправдывающий нашу анти-жизнь. Нам нужен похабный святой, который был грязен, пьян, сломан. Это доказывает, что святость (или то, что мы так называем) – не в чистоте, а в интенсивности падения. Чем глубже и грязнее яма, тем громче наше восхищение тем, кто в ней лежит. Мы поклоняемся не их музыке, не их словам (они часто банальны, если вырваны из хаоса), а самому факту их разрушения. Это наш фетиш. Наше тайное желание сжечь все мосты, но реализованное кем-то другим.
И за всем этим стоит наша колоссальная скука. Скука благополучия, которого мы боимся лишиться. Скука порядка, который мы ненавидим, но цепляемся за него ногтями. Нам нужен спектакль. Трагедия. Жертва на алтаре Ничто. Хой, Летов, Горшок – наши добровольные гладиаторы, вышедшие на арену не против львов, а против самих себя. И мы аплодируем их поражению, ибо в нем – оправдание нашей собственной трусливой, бескровной капитуляции перед жизнью, которую мы так и не осмелились ни принять, ни отвергнуть по-настоящему.
Мы творим их посмертный миф, чтобы скрыть простую истину: их путь не подвиг, а тупик. Не откровение, а вопль в пустоту. Не героизм, а трагическая ошибка биологии, столкнувшейся с совершенно больным духом. Но признать это – значит признать, что наше восхищение есть лишь трупный восторг, экстаз вампиров, пирующих на останках тех, кто был достаточно безумен (или достаточно слаб?), чтобы сделать то, о чем мы лишь робко мечтаем по пьяни или в минуты чернейшей тоски.
Мы стоим за мифом. Мы его архитекторы и жрецы. Потому что без этих мертвых икон нашего собственного темного вожделения, наша серая, трезвая, никчемная реальность показалась бы нам еще невыносимее. Их распад – наш последний, извращенный наркотик. И мы будем сосать его из костей их памяти, пока не останется ничего, кроме легенды – красивой, лживой и абсолютно необходимой нам, как воздух для тех, кто боится высоты истины.