Екатерина Сергеевна сидела у окна, наблюдая, как первые снежинки лениво кружат в сумерках.
На кухне пахло ванилью и корицей – она пекла свой фирменный яблочный штрудель, рецепт которого ей передала еще свекровь.
Каждое первое воскресенье декабря семья собиралась у нее за столом. Но сегодня... сегодня стол был пуст.
Гулкий звук захлопнувшейся входной двери эхом отозвался в ее сердце. Это уходил Борис, ее сын, после очередной короткой, но колкой перепалки, а виной всему была Дарья.
Всего год назад Борис, ее застенчивый, добрый "Боренька", привел в дом Дарью.
Яркая, уверенная, с острым языком и современными взглядами она сразу же заявила о себе.
Екатерина Сергеевна поначалу подумала, что новая кровь принесет им новые традиции.
Но очень скоро она поняла, что Дарья систематически разрушала все, что было ей так дорого.
Первая трещина появилась на Пасху. Екатерина Сергеевна, как всегда, тщательно подготовилась: покрасила яйца луковой шелухой, испекла куличи по бабушкиному рецепту, приготовила творожную пасху....
– Мам, Дарья говорит, что магазинные куличи удобнее, и красить яйца – это архаика, – неуверенно сказал Борис за пару дней до праздника. – Она хочет заказать все готовое и устроить... пасхальный бранч для друзей.
– Бранч? На Пасху? – Екатерина Сергеевна почувствовала, как кровь ударила в виски. – А освятить куличи? А на кладбище к бабушке с дедушкой? Это же традиция, Боря!
– Дарья считает, что походы на кладбище – депрессивный пережиток, – пробормотал Борис, избегая встречаться с ней взглядом. – И друзья ее очень хотят прийти...
В итоге, Пасха прошла в шумной компании малознакомых Екатерине Сергеевне людей, с магазинными куличами и без поездки на могилы родителей.
Она сидела в углу, как призрак, слушая, как Дарья весело рассказывает анекдоты.
Летом, по вине невестки, рухнул "День Рыбака". Отец Бориса, ныне покойный Игорь Петрович, был заядлым рыбаком.
Каждое первое июля, в его день рождения, семья ездила на их любимое озеро, варила уху на костре, вспоминала отца.
Екатерина Сергеевна хранила его удочки как реликвии и не давала никому пользоваться.
– Борис, мама, – заявила Дарья за завтраком в конце июня, – мы с вами не едем ни на какое озеро. Я купила билеты в Турцию. Все включено! Солнце, море, вместо какой-то сырой рыбы.
– Дарья, но это же... память об отце, – попытался вставить мужчина.
– Память – в сердце, Боря, а не в посиделках у костра с комарами, – сказала, как отрезала, Дарья. – Мы едем в Турцию, и точка! Ты же хочешь, чтобы я отдохнула?
Екатерина Сергеевна молчала. Она видела, как сын сжался под пристальным взглядом жены.
Они поехали в Турцию. Пыльные удочки Игоря Петровича так и пролежали в кладовке.
Последней каплей стал День Матери. Традиционно Борис и Екатерина Сергеевна вместе готовили ее любимый вишневый пирог (опять же, рецепт свекрови), а потом шли в театр или просто долго гуляли по улице, разговаривая обо всем на свете.
Это был только их день. В то утро Екатерина Сергеевна нарядилась, достала форму для пирога.
В дверь постучали. На пороге стоял курьер с огромным букетом гладиолусов (которые она терпеть не могла) и коробкой конфет.
– От Бориса и Дарьи? – уточнила она, почувствовав ледяную тяжесть в груди.
– Да, – улыбнулся курьер.
Она закрыла дверь, поставила цветы и коробку на стол. На телефоне загорелся экран – сообщение от Бориса: "Мама, с Днем Матери! Цветы и конфеты получила? Мы с Дашей очень спешим, у нее важная презентация, а потом спонтанно решили рвануть на выходные в горы с компанией. Обниму крепко позже! Любим!"
Спонтанно? Рвануть? Вместо пирога и разговора? Екатерина Сергеевна медленно опустилась на стул.
Гладиолусы безвкусно торчали перед ней, как символ окончательного разрушения всех традиций.
Она взяла телефон в руки и набрала номер сына. Однако вместо него ей ответила невестка.
– Алло, Екатерина Сергеевна? Цветочки пришли? Красивые, да? Мы уж так торопились, Боря чуть не забыл заказать!
– Дарья, где Борис? Я хочу с сыном поговорить.
– Ой, он за рулем, не может. Что-то случилось?
– Случилось? – голос Екатерины Сергеевны задрожал. – Случилось то, что ты наглым образом за год растоптала все, что было дорого мне и моей семье. Все традиции, память... ты все уничтожила! Пасха, день рыбака, а теперь и День Матери... Новый год мой сын тоже проведет с твоими друзьями?
– Мы это еще не обговаривали. По вашему мнению, мы должна вокруг вас прыгать и тухнуть в скукоте? Екатерина Сергеевна, что вы так все драматизируете? – прозвучал холодный, снисходительный голос Дарьи. – Традиции должны быть живыми. Мы создаем свои традиции с Борей. Ваши... они такие музейные и скучные. Пора двигаться вперед.
– Скучные? Музейные? – свекровь едва сдержала слезы. – Это была наша жизнь, Дарья! Наша память! Наша связь! А ты... ты просто все сломала. Нагло и бездумно. Где мой сын? Дай ему трубку!
– Он не может, я же сказала. Не волнуйтесь так, вы же поругаетесь... Лучше примите наши поздравления и отдохните. Пока!
Щелчок. Длинные гудки. Екатерина Сергеевна сидела, глядя на омерзительные гладиолусы.
Борис появился на пороге родительского дома только через три дня. Лицо его было напряженным.
– Мама, я... мы не хотели тебя обидеть. Просто выходные такие активные выдались...
– Не хотел обидеть? – голос Екатерины Сергеевны был тихим и страшным. – Боря, ты помнишь, как мы с папой ездили на озеро? Помнишь запах его ухи? Помнишь, как бабушка учила тебя красить яйца? Помнишь, как мы с тобой пекли этот пирог в прошлом году и ты рассказывал мне о работе? Помнишь ли ты вообще что-нибудь, кроме того, чего хочет Дарья?
– Мам, не надо так... – мужчина потупил взгляд. – Она не злая, она просто... другая. И у нее свой взгляд.
– Другой взгляд? – Екатерина Сергеевна горько усмехнулась. – Это не взгляд, Борис. Это топор, и она этим топором за год разрубила все нити, которые связывали нас, связывали тебя с твоим прошлым, с твоим отцом. И ты... ты просто позволил ей это сделать. Ты стоял и смотрел, как твоя жена называет память о твоем отце "депрессивным пережитком", как она отменяет наш с тобой день, как она высмеивает все, что для меня свято! И ты или молчишь, или ей поддакиваешь...
– Я не поддакиваю! – вспылил Борис, но в его глазах была не праведная злость, а виноватая растерянность. – Просто... нужно искать компромиссы! Она моя жена!
– А я твоя мать! – выкрикнула Екатерина Сергеевна, и слезы наконец хлынули из ее глаз. – И я вижу, как ты, мой сын, растворяешься в этом... в этом ее мире, где нет места ничему, что было до нее! Где нет места мне!
Они посмотрели друг на друга через кухонный стол. Между ними лежал год молчаливого согласия Бориса, год наглых решений Дарьи, год разрушенных традиций.
Аромат штруделя, плывший по кухне, вдруг стал казаться Екатерине Сергеевне запахом похорон – похорон ее семьи, какой она ее знала.
– Я не знаю, что сказать, мам, – глухо произнес Борис, отводя взгляд в сторону. – Я попробую поговорить с Дашей о Пасхе... или о чем-то...
– Поговорить? – Екатерина Сергеевна вытерла щеку. – О чем? О том, чтобы она разрешила тебе приехать к матери на часок в День Матери? Чтобы разрешила помянуть твоего отца? Нет, Боря. Поздно говорить.
Она повернулась к окну, на кухне воцарилась гробовая тишина. Снег, казалось, пошел еще сильнее, укрывая землю белым саваном.
За спиной Екатерина Сергеевна услышала тяжелые шаги, скрип открываемой двери, щелчок замка: Борис ушел.
Полчаса женщина смотрела в окно, а потом позвонила старой знакомой, с которой не виделась около трех месяцев.
- Наташенька, штрудель не хочешь помочь мне съесть? - предложила Екатерина Сергеевна. - Много как-то вышло...
Женщина с радостью согласилась на ее заманчивое предложение. Екатерина Сергеевна покосилась на штрудель, который пекла для сына, с надеждой на то, что когда-нибудь Борис вспомнит запах ухи на озере или вкус бабушкиного кулича.