Первый курс университета. Осень, липкий от дождя асфальт, запах свежей типографской краски в учебниках. Мы с Верой — две провинциальные девчонки, впервые оказавшиеся в большом городе. Всё казалось возможным: новая жизнь, новые знакомства, первая любовь.
Её первой любовью стал Сашка. Высокий, с насмешливыми глазами и привычкой курить на балконе общаги, закинув ногу на перила. Они встречались два года. Два года Вера хранила его смски на пейджере, два года слушала, как он обещал жениться, как только они закончат учебу.
А потом он сказал: «Надоело».
Она не верила. Перечитывала его последнюю записку снова и снова, будто между строчками должно было появиться опровержение. Но бумага молчала.
— Он вернётся, — твердила она, глотая слёзы. — Он просто дурак.
Но Сашка не вернулся. Через неделю он уже гулял по коридорам с рыжей первокурсницей, а Вера перестала ходить на пары. Она лежала у меня на койке в общаге, уткнувшись лицом в подушку, и повторяла:
— Я не могу без него.
Я предлагала всё, что приходит в голову восемнадцатилетней девчонке: сжечь его фотографию, написать ему гневное письмо, найти нового. Но Вера качала головой.
— Нет. Я хочу его вернуть.
И тогда она сказала то, от чего у меня похолодели пальцы:
— Я сделаю приворот.
В конце девяностых интернета у нас не было. Зато были газеты с объявлениями на последней странице: «Сниму порчу», «Верну любимого», «Гадание на судьбу». Мы обзвонили несколько номеров, сверяясь с записочкой, где я карандашом выводила: «Сколько стоит?», «Как быстро подействует?», «Это опасно?»
Одна женщина с хриплым голосом сказала, что работает с тёмными силами, и это навсегда. Другая обещала «лёгкий» вариант — без последствий, по «белой магии».
— Белая — значит чистая, — убеждала меня Вера. — Ничего плохого в этом нет.
Я хотела возразить, но её глаза горели такой надеждой, что я промолчала.
На следующий день мы ехали в троллейбусе на другой конец города. Вера сжимала в руке свёрнутую в трубочку фотографию — ту самую, где Сашка обнимает её на первом свидании.
— Всё будет хорошо, — шептала она.
Я не была в этом уверена.
Троллейбус высадил нас в спальном районе, где хрущевки стояли, словно серые коробки, подпертые кривыми тополями. Вера нервно перебирала край платка — перед выходом она вдруг решила повязать его на голову, будто собиралась не к колдунье, а в церковь.
— Ты уверена, что хочешь это сделать? — спросила я в последний раз, когда мы поднимались по скрипучей лестнице.
Она не ответила, только крепче сжала в руке фотографию.
Дверь открыла молодая женщина в длинной юбке, с лицом, на котором не было ни морщинки, ни тени сомнения.
— Вера? — спросила она тихо, как будто боялась разбудить кого-то невидимого. — Заходи.
Квартира пахла ладаном и чем-то ещё — сладким, приторным, как перезрелые яблоки. В прихожей горела лампадка, и её колеблющийся свет бросал дрожащие тени на стены, увешанные иконами. Я ожидала увидеть старуху в платке, но перед нами стояла девушка, которая могла бы запросто учиться с нами на одном курсе.
— Подождите здесь, — сказала она, указывая на кухню.
Мы сидели за столом, покрытым выцветшей скатертью, и слушали, как за стеной шепчутся голоса. Вера дрожала.
— Может, передумаем? — прошептала я.
Она покачала головой.
Через несколько минут нас позвали в комнату.
Там было душно. На столе горели свечи, их воск стекал на блюдце с чёрными зернами. В углу стояла икона Божией Матери, но её лик казался странно искажённым в мерцающем свете.
— Садись, — сказала колдунья.
Вера опустилась на стул, её пальцы вцепились в колени.
— Фото.
Она протянула снимок. Женщина внимательно рассмотрела его, затем резко перевернула и положила перед собой.
— Ты хочешь, чтобы он вернулся?
— Да.
— Навсегда?
Вера кивнула.
— Тогда слушай внимательно.
Она начала говорить тихим, монотонным голосом, словно читала заученный текст. Вера должна была пойти в церковь, поставить свечу к определённой иконе и прошептать особые слова. А пока она будет молиться, здесь, над фотографией, начнётся другая работа.
— Через две недели он придёт, — сказала колдунья. — Но помни: то, что уходит по своей воле, не всегда возвращается таким, каким было.
Она взяла ножницы и отрезала прядь Веркиных волос.
— Это твоя жертва.
Затем достала тонкую иглу и проколола палец Вере. Капля крови упала на фотографию, прямо на лицо Сашки.
— Это его жертва.
Я хотела вскочить, увести её отсюда, но Вера сидела, словно заворожённая, её глаза были широко открыты, губы чуть дрожали.
Колдунья завернула фотографию в чёрную ткань, перевязала ниткой и сунула в платок Вере.
— Носи это с собой три дня. Потом сожги.
Когда мы вышли на улицу, Вера глубоко вдохнула, будто не могла дышать в той комнате.
— Всё будет хорошо, — сказала она.
Но в её голосе уже не было уверенности.
Две недели после обряда Вера жила как во сне. Она выполнила всё, что велела колдунья: сходила в церковь, поставила свечу у указанной иконы, шептала слова, от которых у неё холодела спина. Платок с фотографией она носила с собой, даже спала с ним, а на четвертый день, как велели, сожгла его в железном ведре у мусорных баков.
Я наблюдала, как бумага с лицом Сашки корчилась в огне, чернела, превращалась в пепел. Ветер подхватил серые хлопья и разнес их по двору.
— Теперь жди, — сказала Вера и поправила платок на голове.
Мы ждали.
Прошла неделя. Сашка не звонил, не приходил, и Вера начала терять надежду. Она злилась на колдунью, на себя, на весь мир.
— Обманули, — бормотала она, сжимая кулаки. — Всё это было просто для денег.
Но на двенадцатый день раздался звонок.
Я сидела у Веры в комнате, когда зазвонил её стационарный телефон. Она схватила трубку, и я сразу поняла, кто это. Её пальцы вцепились в шнур, губы задрожали.
— Да… — прошептала она. — Да, я дома.
Она бросила на меня взгляд, полный торжества, страха и чего-то ещё — чего-то, что заставило меня содрогнуться.
— Он идёт сюда.
Сашка пришёл через час. Он стоял на пороге, бледный, с тёмными кругами под глазами, будто не спал все эти дни. Его взгляд скользнул по мне, но не задержался — он смотрел только на Веру.
— Я не могу без тебя, — сказал он глухо.
Она заплакала. Они обнялись, и я вышла, оставив их наедине.
Но что-то было не так.
Он вернулся, но это был уже не тот Сашка. Он стал тихим, каким-то потухшим. Раньше он смеялся громко, размахивал руками, шутил. Теперь он просто сидел рядом с Верой, смотрел в одну точку и молчал.
— Ты меня любишь? — спрашивала она.
— Да, — отвечал он, но в его глазах не было тепла.
Он приходил к ней каждый день, как будто его тянула невидимая нить, но в его прикосновениях не было страсти, в поцелуях — нетерпения. Он был рядом, но его мысли витали где-то далеко.
А потом начались ссоры.
— Ты даже не слушаешь меня! — кричала Вера.
— Я слушаю, — монотонно отвечал он.
— Ты будто мёртвый!
Он смотрел на неё пустым взглядом и молчал.
Через месяц Вера не выдержала.
— Уходи, — сказала она. — Я не могу так больше.
Он не стал спорить. Просто встал и ушёл.
А через неделю к Вере начал присматриваться другой парень — одногруппник, который давно за ней наблюдал. Он был живой, смеялся, шутил, и Вера, изголодавшаяся по теплу, потянулась к нему.
Сашка больше не звонил.
Но иногда, поздно вечером, Вера просыпалась от того, что за окном кто-то стоит. Она подходила к стеклу и видела его — неподвижного, смотрящего на её окно.
Он не стучал. Не звал. Просто стоял.
А потом исчезал во тьме.
***
Прошло пять лет после той истории с приворотом. Вера вышла замуж за того самого одногруппника, они переехали в другой город, и казалось, жизнь наладилась. Но тень прошлого не отпускала.
Мы редко виделись, но иногда звонили друг другу. В последний раз Вера говорила взволнованно, голос её дрожал:
— Мы с Сергеем хотим ребенка. Но ничего не получается.
Она не рассказывала подробностей, но по её сдавленному шёпоту я поняла — врачи лишь разводили руками.
Ещё через год она позвонила снова. В трубке слышался плач младенца.
— Родила, — сказала она устало. — Чудом. Врачи говорили, что шансов почти нет…
Я обрадовалась за неё, но в её голосе не было радости.
— Что-то не так? — спросила я.
Она долго молчала.
— Я должна тебе кое-что рассказать.
Мы встретились в маленьком кафе, где когда-то сидели студентками. Вера выглядела постаревшей, хотя ей не было и тридцати. Под глазами — синяки от недосыпа, руки нервно теребили салфетку.
— Помнишь ту колдунью? — спросила она.
Я кивнула.
— Недавно я пошла к знахарке. Не к той, к другой — мне посоветовали на работе. Говорят, она помогает с бесплодием…
Она сделала глоток кофе, её пальцы дрожали.
— Ты не поверишь, что она мне сказала.
Знахарка, выслушав её, не стала ни травы заваривать, ни молитвы читать. Она просто посмотрела на Веру тёмными, словно бездонными глазами и сказала:
— Ты сама на себя порчу навела.
— Какую порчу? — возмутилась Вера.
— Ты привораживала кого-то, да?
Вера похолодела.
— Но это же была белая магия! Безвредная!
Старуха усмехнулась.
— Нет в колдовстве "белого" и "чёрного". Есть только вмешательство. Ты привязала к себе душу, которая не хотела быть с тобой. А за это всегда платят.
— Чем?
— Здоровьем. Своим и его.
Вера вдруг вспомнила Сашку — его пустой взгляд, бледное лицо, как будто из него медленно выкачали жизнь.
— Он… он жив? — прошептала она.
Знахарка пожала плечами.
— Если не с тобой, то в могиле. Такой приворот на смерть делается.
Вера заплакала.
— Что же мне делать?
— Каяться. Молиться. И надеяться, что твой ребёнок не расплачивается за твои грехи.
И тут Вера поняла, почему её дочь родилась такой слабенькой, почему врачи качали головами…
— Я думала, что белая магия — это как молитва, — сказала она мне, глядя в окно. — А оказалось, я просто не видела когтей, потому что они были белыми.
Сейчас Вера ходит в церковь. Ставит свечи за здравие Сашки, если он ещё жив. И за упокой, если его уже нет.
А по ночам, когда её дочь плачет без причины, она шепчет:
— Прости меня. Прости нас обоих.
Но ребёнок всё равно плачет. Будто чувствует, что за него уже заплачено.
****
Прошло десять лет с тех пор, как Вера впервые переступила порог той злополучной квартиры с восковыми свечами и чёрными зернами на блюдце. Мы сидели в её уютной кухне, где пахло свежей выпечкой и детской присыпкой. Её дочь, худенькая девочка с большими глазами, играла в соседней комнате.
— Ты знаешь, я нашла его, — неожиданно сказала Вера, проводя пальцем по краю чашки.
Я не сразу поняла, о ком она.
— Сашку?
Она кивнула.
Социальные сети сделали то, что раньше казалось невозможным — стёрли границы между прошлым и настоящим. Однажды вечером, листая ленту, Вера наткнулась на его фото. Тот же взгляд, те же губы, сложенные в усмешку. Но теперь в уголках глаз залегли глубокие морщины, а в волосах серебрилась седина.
— Он жив, — прошептала она тогда, и в груди что-то болезненно сжалось.
Я ждала продолжения. Вера медленно повернула ко мне телефон. На экране было фото Сашки с молодой женщиной и двумя детьми.
— Счастлив, — добавила она, и в её голосе прозвучало странное сочетание облегчения и горечи.
— Ты... написала ему?
— Нет, — она покачала головой. — Просто смотрела. Долго смотрела.
В комнате зашуршали страницы книги — дочь листала сказки. Вера обернулась на звук, и её лицо на мгновение осветила улыбка.
— Врачи говорят, у неё слабое здоровье, — тихо сказала она. — Аллергия, слабые лёгкие...
Она не договорила, но я поняла.
— Ты всё ещё веришь, что это... из-за того?
— Не знаю. — Вера закрыла глаза. — Но когда она болеет, я всегда думаю: а если бы я тогда...
Она замолчала. В соседней комнате девочка закашлялась — сухо, надрывно. Вера вскочила со стула, но через мгновение кашель стих, и снова послышалось мирное шуршание страниц.
— Я хотела быть счастливой, — прошептала Вера, возвращаясь к столу. — А получила только страх.
Она потянулась к полке и достала старую фотографию — нас, двадцатилетних, смеющихся на фоне университета.
— Мы были такими глупыми, — сказала она, проводя пальцем по пожелтевшему снимку.
Я хотела возразить, но в этот момент в комнату зашла её дочь.
— Мама, почитай? — девочка протянула книжку.
Вера взяла её на руки, прижала к себе.
— Конечно, солнышко.
Они вышли, а я осталась сидеть за столом, глядя на ту самую фотографию. На наших юных лицах не было ни тени сомнения, что жизнь — это просто. Что всё можно исправить. Что магия, даже "белая", не оставляет следов.
За окном зашуршали листья — поднялся ветер. Где-то далеко, в другом городе, жил человек, который когда-то любил Веру. А потом разлюбил. А потом... перестал быть собой.
И теперь, спустя годы, его тень всё ещё падала на эту семью. На хрупкую девочку, которая, возможно, расплачивалась за грехи, которых не совершала.
Я встала и подошла к окну. Ветер гнал по улице жёлтые листья — первые вестники осени. Где-то среди них, наверное, кружился и тот самый пепел — от фотографии, сожжённой двадцать лет назад.
Но пепел, как известно, не исчезает бесследно. Он оседает на землю. Он впитывается в неё.
И остаётся там навсегда.