Ленка до сих пор уверена, что у меня не все дома. Ну, или что я бессердечная стерва — тут уж зависит от количества выпитого вина. Когда второй бокал прованского розового подходит к концу, она обычно отставляет его с характерным стуком, смотрит на меня своим фирменным взглядом, в котором смешаны жалость и упрек, и начинает свою заезженную пластинку:
— Ань, ты вот просто не догоняешь, кого ты тогда отшила. Таких, как Макс, уже с производства сняли. Штучный экземпляр, ручная сборка. А ты его… эх, дура.
Я обычно молчу. Просто подливаю ей еще и киваю с видом мудрой черепахи. Какой смысл спорить? Если смотреть со стороны, с ее колокольни, она права на все сто. Я и сама иногда лежу ночью, когда за окном воет ветер, смотрю в темный потолок и думаю:
«Дура. Какая же ты была непроходимая дура. Упустила главный шанс в жизни».
А потом вспоминаю тот липкий, парализующий холод, и понимаю — нет. Не дура. Я просто не могла по-другому. Инстинкт самосохранения — страшная, первобытная штука.
С Максом нас свела Ленка в нашем любимом баре с уютными, продавленными диванчиками. Мы трепались о всякой ерунде, и тут дверь открылась, и зашел он. Ленка аж подпрыгнула и замахала рукой.
— Макс! Сюда иди, к нам!
Он ее увидел, и его лицо озарила улыбка. И вот эта улыбка... черт, я до сих пор ее помню. Не голливудский оскал, а такая... настоящая. Когда у человека сначала улыбаются глаза, в уголках собираются морщинки-лучики, а потом уже изгибаются губы. Высокий, подтянутый, гармоничный. Одет без выпендрежа, но с безупречным вкусом. От него веяло таким спокойствием, такой основательностью, будто он был центром вращения в этом хаотичном баре.
— Ань, знакомься, это Макс. Мой коллега, IT-бог, — протараторила Ленка. — Макс, это Аня, лучшая подруга.
Он протянул руку. Ладонь сухая, теплая. Крепкое, уверенное рукопожатие.
— Очень приятно, Аня. Лена про вас все уши прожужжала.
Голос у него оказался низкий, бархатный, с легкой хрипотцой. И смотрел он с живым, неподдельным, человеческим интересом, а не сканировал, оценивая. Мы просидели до закрытия. Он больше слушал, но это было вовлеченное слушание: он вставлял короткие, точные фразы, задавал вопросы, показывая, что реально вник в суть. Рассказал, что он — архитектор IT-систем, и объяснил это так просто, что поняла даже я. Что увлекается фотографией, причем серьезно. Мне с ним было невероятно легко, как с очень старым другом.
Когда нас попросили на выход, он вызвался меня проводить, хотя ему было совершенно в другую сторону. Мы шли по пустым, умытым дождем улицам, и молчание было удивительно комфортным. Это высший пилотаж — когда с человеком хорошо не только говорить, но и молчать. У подъезда он не стал напрашиваться на чай.
— Спасибо за вечер. Было очень классно, — сказал он просто. — Я Ленке завтра напишу, спрошу твой номер. Если ты не против.
Я была не против. Совсем.
И понеслось. «Конфетно-букетный период» — слишком пошлое слово для этого. Макс ухаживал как-то несовременно, в лучшем смысле слова. Не дежурные веники роз, а крошечный букетик васильков в обычный вторник.
«Увидел у бабушки у метро, — говорит, — и сразу про твои глаза вспомнил».
Однажды я ляпнула, что обожаю пикники. В следующие же выходные он притащил плетеную корзину, как в старом кино, а в ней — термос с моим любимым чаем, невероятно вкусные сэндвичи, которые сделал сам, и даже кекс. Он слушал и слышал. Запоминал любую мелочь. Сказала, что в детстве мечтала о телескопе — через неделю он везет меня за город, где небо черное-черное, и терпеливо показывает мне, где Кассиопея, а где Пояс Ориона. Рядом с ним было не просто спокойно. Было безопасно. Вот это почти забытое с детства ощущение, когда ты выдыхаешь и понимаешь, что можно не держать оборону.
Когда мои родители захотели познакомиться, я аккуратно заикнулась об этом Максу.
— Слушай, мои родители очень хотят с тобой познакомиться. Ты как?
Он на секунду замер.
— Ань, я с огромной радостью. Правда. Просто... — он замялся, — у меня нет родителей, с которыми я мог бы познакомить тебя в ответ. Я в детдоме вырос.
Он сказал это так буднично, без малейшего надрыва. А у меня внутри все оборвалось. От этого мое уважение к нему, и так огромное, улетело в космос. Он не просто выжил. Он сам себя сделал.
— Макс... Господи, прости. Я не знала.
— Да брось ты. Откуда тебе знать. Так что с твоими родителями — с огромным удовольствием.
Спрашивать, что случилось с его родителями, у меня и в мыслях не было. Это его боль. Знакомство с моими прошло триумфально. Отец увлеченно спорил с Максом об автомобилях. Мама растаяла от его манер.
«Анечка, он не просто золото, он платиновый! Держись за него!» — прошептала она в трубку, едва мы ушли.
И я держалась. Почти полгода мы жили в своей идеальной вселенной. Строили планы на отпуск, съездили в Питер, целовались на мостах. Он познакомил меня со своими друзьями — отличные, умные ребята. Я втюрилась по уши. Безнадежно. Я была на тысячу процентов уверена: это он. Мой человек. Навсегда.
Вечер, который все разрушил, был до одури обычным. Мы сидели у меня на кухне, пили чай. За окном барабанил дождь. Вдруг Макс закрыл ноутбук и посмотрел на меня так серьезно, что у меня екнуло сердце.
— Ань. Я должен тебе кое-что рассказать. Наверное, уже пора.
— Ты же помнишь про детский дом? Я никогда не говорил, почему я там оказался. Ты для меня самый близкий человек, и я не хочу, чтобы между нами были тайны.
Я инстинктивно взяла его за руку. Его пальцы были ледяными.
— Макс, ты не обязан...
— Нет, должен. Так будет честно. Мне было шесть. Я все помню. Вспышками. Крики… Мама очень громко плакала. А потом… стало очень-очень тихо. Эта тишина была страшнее криков. Потом приехала полиция. Мой отец... — он запнулся, и его взгляд стал стеклянным. — Он убил мою маму. Кухонным ножом. А потом попытался покончить с собой, но его откачали. Дали гигантский срок. Я его больше никогда не видел. А меня забрали в детский дом. Вот и все.
Он говорил это ровно, механически. А у меня в голове рухнул мир.
Отец. Убил. Маму.
Я смотрела на Максима — на его красивое, спокойное лицо, на его сильные руки — и не могла соединить его, моего нежного, идеального Макса, с этой чудовищной историей.
— Ань? Ты как? Ты вся белая.
— Да... я… в порядке. Это просто... это кошмар, Макс. Господи. Мне так жаль.
Я обняла его. Он уткнулся мне в шею, и я впервые почувствовала, как его сильное тело сотрясается от сдерживаемых, беззвучных рыданий. Я гладила его по жестким волосам, а сама чувствовала, как внутри меня все каменеет и покрывается ледяной коркой.
Той ночью я не спала. Лежала рядом с уснувшим Максимом и чувствовала, как между нами растет невидимая, но абсолютно реальная стена. Стена из моего страха. Все, что я так любила в нем, внезапно предстало в новом, зловещем свете. Его спокойствие — а что, если это тотальное подавление эмоций? Его манеры — а что, если это маска? Его история преодоления теперь казалась лишь глубочайшей, гноящейся травмой. Какие демоны могут дремать в таких глубинах? Ночью, прячась под одеялом, я гуглила: «наследуется ли психопатия», «дети убийц». Мне было стыдно за эти мысли, но я не могла остановиться.
Я стала его бояться. Иррационально, по-животному. Он режет овощи — я смотрю не на него, а на блестящее лезвие ножа. Он повышает голос, споря о футболе, — у меня холодеют ладони. Наш рай превратился в мой персональный ад. Максим, конечно, все чувствовал.
— Аня, что с тобой происходит? — спросил он однажды. — Это из-за моего рассказа? Если да, просто скажи.
Я не смогла посмотреть ему в глаза. Что я ему скажу?
«Да, Макс, я теперь боюсь, что ты окажешься таким же психом, как твой отец»? Это было бы чудовищно.
— Нет, что ты, — соврала я, чувствуя себя последней тварью. — Просто… правда, очень устала на работе.
Он смотрел на меня с бездонной болью и горьким пониманием. Он знал, что я лгу.
Я пошла к Ленке за поддержкой, а получила ушат ледяной воды.
— Ты с ума сошла? — она смотрела на меня, будто я призналась в каннибализме. — Ты это серьезно? Ты собираешься бросить самого лучшего парня на свете из-за того, что его сумасшедший отец сделал двадцать пять лет назад? Аня, очнись! Ты судишь человека за гены!
— Лена, ты не понимаешь! — почти плакала я. — Психика — это не шутки! Это наследственность, это детские травмы! Это бомба с часовым механизмом!
— Да ничего в нем не щелкнет! — уже кричала Лена. — Он прошел через ад и стал прекрасным, сильным, добрым человеком! А ты… ты ведешь себя как последняя трусиха и предательница!
Я ушла, хлопнув дверью, абсолютно одна со своим страхом.
Я честно пыталась бороться, повторяла как мантру: «Максим — это Максим, а его отец — это его отец». Но ничего не помогало. Стоило ему нахмуриться, как ледяная рука страха снова сжимала мое горло. Я видела не любимого мужчину, а потенциальную угрозу.
Решение далось мне мучительно. На одной чаше весов был он — прекрасный, любящий, мужчина моей мечты. А на другой — крошечный, гипотетический, но от этого не менее страшный риск. Риск того, что однажды моя сказка обернется криминальной хроникой. И я поняла, что не смогу жить с этим.
Я позвала его в кафе. Не смогла сказать ему правду. Несла какой-то жалкий, трусливый лепет про то, что чувства остыли, что дело во мне. Он слушал меня молча. Когда я закончила, он долго смотрел мне в глаза. И в его взгляде я прочла все. Он понял истинную, уродливую причину.
— Ясно, — сказал он тихо, и в этом слове было больше горечи, чем в тысяче упреков. — Жаль. Будь счастлива, Аня.
Он встал и ушел. Не обернувшись.
Прошло больше года. Ленка говорит, он перевелся в питерский филиал и женился.
«На прекрасной девушке. Она, видимо, не такая параноидальная дура, как некоторые».
Больно ли мне? Да. Неимоверно больно. Иногда я открываю его старые фотографии и вою в подушку. Я понимаю, что, скорее всего, потеряла лучшего мужчину в своей жизни. Может быть, Лена права. Может, я трусиха и предательница. Но потом я представляю себе другую жизнь. Жизнь, где я осталась с ним. Где я вздрагиваю от каждого его резкого движения. Где мой страх, как кислота, медленно разъедает нашу любовь. Это была бы не жизнь, а пытка. Для нас обоих.
Я не горжусь своим выбором. Он выглядит уродливо и эгоистично. Но я стою на своем. В вопросах собственной безопасности и душевного спокойствия не бывает компромиссов. Да, возможно, мой страх был иррационален. Но я выбрала спать спокойно. Пусть и в пустой постели. Как говорится, лучше перебдеть. И я до сих пор не знаю, была ли я права. И, наверное, уже никогда не узнаю.
