Есть у меня клиентка, Марина. Точнее, была. Теперь, наверное, уже не будет. Такие, как она, дважды на одни и те же грабли не наступают. А я для нее, боюсь, и есть те самые грабли.
Она впервые села в мое кресло года три назад. Яркая, звонкая, вся - как натянутая струна. Глаза горят, в руках дорогой телефон, на плечах - пиджак такого кроя, что сразу видно: женщина на взлете. Она тогда только устроилась в крупную девелоперскую контору, главным архитектором. «Представляешь, Ксюш, - щебетала она, пока я смешивала краску для ее роскошного медового блонда, - зарплата - космос! Наконец-то ипотеку закроем, ремонт сделаем, в отпуск слетаем не в Турцию, а куда-нибудь... подальше!»
Я улыбалась и кивала. Я таких историй за двадцать лет наслушалась на три жизни вперед. Но в ее голосе было столько неподдельной, почти детской радости, что я и сама за нее радовалась. Ее волосы тогда были живые, блестящие, впитывали краску как губка - признак здоровья и силы.
Следующие пару месяцев она порхала. Рассказывала про сложный проект, про то, как муж Дима ею гордится, как они уже выбрали плитку в ванную. А потом что-то надломилось. Она пришла на коррекцию корней, и я впервые увидела у нее под глазами тени. Не от недосыпа. Другие. Такие, знаете, въевшиеся, которые никакой консилер не скроет.
- Устала? - спросила я, осторожно прочесывая пряди.
- Начальницу новую поставили, - отмахнулась она. - Светлана Аркадьевна. Дама со странностями. Но ничего, платят же. Дима говорит, потерпи, притретесь.
«Притретесь». Какое страшное слово. Так говорят про неудобную обувь, которая сначала жмет, а потом ты просто перестаешь замечать мозоли.
Через месяц Марина сидела в моем кресле, глядя в зеркало пустыми глазами. Она рассказывала, а я молча наносила на ее волосы питательную маску. Они стали сухими, ломкими. Медовый оттенок начал отдавать дешевой латунью.
- Она заставила нас принести семейные альбомы. Сказала: «Хочу знать, в какой среде выросли мои гении». Сидела, листала... Дошла до фотографии, где мы с родителями на даче, у старого домика. И так, знаешь, с брезгливой ухмылкой: «Мариночка, так вот откуда у вас тяга к прекрасному. Из этих вот... фанерных скворечников». А все сидят, молчат, в стол смотрят. И я молчу. Пришла домой, рассказала Диме. А он: «Марин, ну не принимай близко к сердцу. У богатых свои причуды. Зато смотри, какую мы кухню закажем».
В тот день я впервые подумала, что ее муж - не опора. Он - сообщник. Не со зла, нет. Просто он смотрел на цифры на банковском счете, а я смотрела на ее умирающие волосы и душу.
Апогей наступил еще через два месяца. Марина записалась на стрижку внезапно, в обеденный перерыв. Вошла в салон - бледная, как полотно. Села в кресло и смотрит на меня в зеркало. Молчит. Я тоже молчу, жду. Моя работа - не только стричь, но и ждать.
- Она сегодня опоздала, - начала Марина тихим, срывающимся шепотом. - Влетела в офис, а мы все за компьютерами, тишина. Она встала в дверях, руки в боки: «А что это у нас такая атмосфера похоронная? Я пришла, а вы не радуетесь?» Мы молчим, не знаем, что сказать. И тут она улыбнулась. Страшно так улыбнулась. «Ну-ка, все встали! И начали прыгать от радости! И в ладоши хлопать! Живо!»
У меня ножницы из рук чуть не выпали.
- И что? - выдохнула я.
- А что... - она криво усмехнулась. - Коллеги мои... Встали. И начали прыгать. Мужики сорокалетние, женщины серьезные... Прыгают. И хлопают. И улыбаются так... знаете, как в фильмах про сумасшедший дом. А я сижу. Смотрю на них и понимаю, что это дно. Не ее дно. Наше.
Она замолчала, сглотнула.
- Она ко мне подходит. «А ты чего сидишь, Гордеева? Не рада мне?» А я смотрю ей прямо в глаза и говорю: «Светлана Аркадьевна, я сюда архитектором нанималась, а не в кордебалет». Она аж побагровела. «Ко мне в кабинет!» - шипит.
Я думала, сейчас она скажет, что ее уволили. А она рассказала, что начальница предложила ей стать... ее заместителем. «Ты единственная, у кого есть стержень, - сказала она. - А этих слизняков я и дальше буду гнуть. А ты мне нужна, будешь моим цербером».
Марина посмотрела на свое отражение. На уставшую женщину с тусклыми, безжизненными волосами цвета старой соломы.
- Я посмотрела на нее, на ее лицо довольное, сытое. И поняла, что если соглашусь, то стану такой же. Я сказала «нет». И написала заявление.
Она ушла в тот же день. Без отработки. Без «космической» зарплаты. Без кухни и отпуска «подальше».
А через неделю она снова сидела в моем кресле. Тихо, почти незаметно. На ней был простой свитер, никаких пиджаков.
- Ксюша, - сказала она, и голос ее впервые за долгое время был твердым. - Отрежьте всё.
Я посмотрела на ее длинные волосы, которые мы столько лет холили и лелеяли, этот символ ее «успеха».
- Всё? - переспросила я.
- Всё, - кивнула она. - Эту солому. Не могу на нее смотреть. Она мне о каждом том дне напоминает.
Я взяла ножницы. Прядь за прядью, светлые, мертвые волосы падали на пол. Я стригла, а она молчала. Когда я закончила, в зеркале на нее смотрела другая женщина. С коротким, почти мальчишеским «пикси». С огромными, полными слез глазами. Первая слеза скатилась по щеке и упала на пеньюар. За ней вторая. Она не рыдала, нет. Она просто тихо, беззвучно плакала, глядя на себя.
- Я думала, я там умру, Ксюша, - прошептала она. - Не от работы. От стыда. Каждый день.
Я сняла с нее пеньюар, смахнула с шеи оставшиеся волоски. Она встала, расплатилась и, не глядя на меня, вышла. А я еще долго стояла и смотрела на кучу медовых волос на полу. На всё, что осталось от одной большой мечты, которая оказалась позолоченной клеткой.
И вот я думаю: а сколько таких женщин прямо сейчас сидят в своих красивых офисах, получают свои прекрасные зарплаты и потихоньку разучиваются смотреть на себя в зеркало? Сколько еще нужно «прыжков», чтобы понять, что душа не продается? Или у всего есть своя цена?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!