Пуля калибра три линии, выпущенная из винтовки Мосина, пролетает десять метров за долю секунды. Именно столько осталось жить Сашке Ивеличу, поручику славной Дроздовской дивизии Первого армейского корпуса Русской армии барона Врангеля. Переминавшиеся с ноги на ногу красноармейцы в прожженных цигарками грязных шинелях только что услышали команду «Пли!» Их замерзшие пальцы — ноябрь в Севастополе холодный! — нетерпеливо лапают спусковой крючок. Им бы отстреляться и пойти по казармам пить чай. Семь расстрелов за утро, пожалуй, многовато.
Вы верите, что одна крохотная песчинка способна изменить судьбу человека? Да, неправдоподобно. Ну а две? Какая разница? Сейчас посмотрим. Первая песчинка застряла в затворе винтовки, которую накануне не слишком усердно вычистил и смазал солдат. Ударник при выстреле чуть сместило, и клевок бойка пришелся на самый край капсюля. Осечка. Красноармеец матюгнулся, но тут же выбросил неладный патрон и догнал новый. Вместе с патроном выпала и наша песчинка. Увы, неудача. За второй (или за той же самой?) придется отправиться за миллионы лет до происходящих событий, задолго до того, как красные и белые вздумали истреблять друг друга в нелепой гражданской войне, — в эпоху палеозоя.
***
— Палеозой — это когда? — спросила Нинель, разглядывая картинки.
— Пятьсот миллионов лет! — брякнул Саша, крайне ревниво относившийся к тому, что кто-то еще проявляет интерес к его геологической страсти.
— Пятьсот миллионов не бывает! — тряхнула косичками Нинель. — Отец Феодор говорит, что в Библии нет палеозоя…
— Как это нет? — загорячился Саша. — В Библии все должно быть, тем более палеозой! А если нет, тем хуже… — он осекся.
— Да ты марксист, Сашель! — чуть ли не с восторгом закричала Нинель. — Марксист, марксист! — Она захлопала в ладоши.
Саша с упоением смотрел в ее огромные глаза и млел от счастья. Как это было давно, практически в палеозое! И где теперь сероглазая Нинель?
Он потерял ее из виду, уехав в Петербург поступать в университет. Его с головой захватили гремучие выступления Вернадского, революционное брожение, стихийная студенческая вольница. А потом началась война.
— Что значит ты записался на войну? — голос матери дрожал, она ломала руки. — Я не понимаю, зачем?
— Мама, так надо! Я не могу смотреть, как гибнет Россия, — тихо, но твердо отвечал он.
— А я могу?! — мать театрально взяла тон. — Нет, вы посмотрите, герой! Николя, да что ж ты молчишь, скажи что-нибудь!
— Санька, Сань, — вступился отец. — На войне нет ничего хорошего, это грязь и смерть. Ты еще молод, тебе надо учиться…
— Мы быстро победим, и я вернусь к учебе, — не слишком уверенно сказал Саша. Он не очень представлял себе войну, но знал, что туда идут все его товарищи, как он мог остаться?
Мать взвыла и убежала в спальню. Оттуда донеслись приглушенные рыдания. Отец и сын виновато переглянулись.
Война, как и обещал отец, оказалась старой и вздорной шлюхой. Издалека соблазнительно поманив, она теперь довольно скалила гнилые зубы, распространяя вокруг отвратительный запах бессилия, отчаяния и боли. Боли от того, что ничего нельзя изменить. Даже если будешь геройствовать Мацистом.
Весна 1915 года застала подпоручика Третьей русской армии Александра Ивелича на склонах Западных Карпат, в Галиции. Обнажения позднепалеозойских гранитоидов и триасовых офиолитов сулили богатый урожай окаменелостей. Известняки и доломиты создавали причудливый ландшафт, изрезанный старыми пещерами. Геологическая душа Сашки блаженствовала. Увы, недолго.
Утром второго мая германцы пошли в атаку. Многократное превосходство в артиллерии решило исход. Третья армия бежала к Перемышлю, неся огромные потери. Калужский пехотный полк за один день лишился половины состава. Сашу ранило в плечо и бедро; отступая с калужцами, он крутил головой, созерцая всеобщее разоренье, и горько бормотал: «Такого и в палеозое не было!» Пробегавшая мимо сестричка сочла его бредящим и организовала в обоз. Так Ивелич оказался в крепости.
***
За триста тридцать миллионов лет до злополучного Горлицкого прорыва Путешественник-во-времени наблюдал образование Пангеи. Словно в замедленной съемке сталкивались, наползали друг на друга два суперконтинента — Лавразия и Гондвана, вздымались горы Атласа и Аппалачи, шипел океан Тетис, сжимаемый с двух сторон. Путешественник любил это титаническое время, когда жизнь пряталась в морях, испуганно выглядывала из-под папоротников, а планета была целиком отдана во власть тектоники, геосинклиналей и орогенеза. Это ведь тоже жизнь, но совсем другая: неторопливая, основательная, самодовлеющая — настоящая vita contemplativa. Путешественник чувствовал близкое родство с такой формой жизни, хотя признавал, что ему еще далеко до истинной невозмутимости и простоты горных вершин.
Сюда, в средний палеозой, его привело не созерцание — то были первые подступы, дерзкие и неясные, к грандиозному космогоническому проекту апокатастазиса — Всеобщего воскрешения мертвых. Раса самого Путешественника уже давно научилась быть бессмертной, освоив океан времени так, как мы осваиваем поверхность земли. Но привольное странствие по эпохам и эонам с особенной остротой поставило вопрос о том долге, что навсегда живущие ощущают перед навсегда мертвыми. Это следовало бы исправить, пусть пришлось бы исправить или взломать законы мироздания.
Первый этап проекта был апробацией некоторых принципов, что заложил в основу своей теории апокатастазиса великий сигмик А Э. Требовалось разместить несколько миллионов реперных точек, или темпоральных маяков, которые бы образовали изохронную сеть, равномерно движущуюся сквозь время и считывающую невообразимый объем информации, чтобы не утерять ни одного байта того, что потом составит воскрешаемую личность. Несомненно, этого было недостаточно — человек не сводится к интегральной сумме его информации, и по-настоящему «термоядерные» процессы, которым будет суждено вновь зажечь душу, как возгорается из облака космического газа звезда, начнутся потом, но и теперь хватало трудов и трудностей. Путешественник чувствовал усталость и удовлетворение — его миссия была выполнена.
Вверенный ему изохрон был установлен в одной из герцинских складок массивного плато Иберийской Месеты. Мощная толща этих спрессованных пород позволяла маяку сохраниться на протяжении как минимум миллиарда лет — таков был первоначальный запас прочности, заданный Иберийскому массиву гнетом Гондвановой плиты. Хватит ли этого срока для реализации проекта? Путешественнику хотелось бы думать, что да, но количество переменных успеха было таково, что не вмещалось ни в один из стандартных расчетов; нестандартные же и вовсе сплетали изохроны в непредсказуемые петли и узлы, развязать которые было под силу разве что случайности. Случайность нашла себя проявить и сейчас — даром Пангеи панчеловечеству.
Настала пора возвращаться. Путешественник странствовал налегке — с собой в будущее нельзя было взять ничего, кроме воспоминания, впечатления, чужого мгновения. Его внимание привлекла только что раскрывшаяся вайя. Полупрозрачная папоротниковая ветвь была пронизана причудливым лабиринтом ярких цветных прожилок; вместе они образовывали почти фрактальную сеть, уходящую за пределы видимости. Жизнь с такой щедростью создает сложнейшие формы — и с такой же легкостью их уничтожает. Разум же, напротив, стремится к простоте — и сохранению всего, с чем соприкасается. Если это, конечно, подлинный разум, а не его недоразвитая, искаженная или ослепленная версия.
Путешественник попытался запечатлеть прекрасную вайю в самой сокровенной части своей души. Там она пребудет с ним навсегда — и когда исчезнет сам род полиподиофита, и когда рассыпятся континенты, ставшие ему домом, и когда распадутся даже их атомы… Чуть прокрутив время вперед, Путешественник остался с засушенным скелетиком вайи в руке; еще немного — и она развеялась пеплом, на мгновение явив священный оскал небытия. Вот он — истинный враг разума, предвечный Ангра-Майнью, дух зла и первоисточник смерти. «Конечно всё!» — говорит он, ухмыляясь зевом пустоты; «Кроме моего желания покончить с этим» — парирует разум-Ахурамазда, взявший в союзники саму жизнь. В их противостоянии неизменной казалась победа небытия — до тех пор, пока не был раскрыт секрет подлинного бытия: времени.
Путешественник покинул период карбона. Темпорально ускоряясь, он пронесся сквозь огненный ад пробудившихся сибирских траппов и метеоритную зиму, оставил позади распавшуюся Пангею и наступающие ледники. Едва заметным мерцанием мелькнули грандиозные по своим биологическим достижениям юра и мел, палеоген и неоген. Начиналась самая сложная часть маршрута — антропоген, создававший обширные и трудноконтролируемые помехи. Тут Путешественник и почувствовал нарастающее беспокойство — словно что-то зудело у самого нутра, вызывая атавистический чих или давно утерянную в памяти поколений чесотку. Путешественник еще не знал, что развеявшаяся в прах вайя скрывала нечто, куда более долговечное. Дар Пангеи оказался намного существенней, чем мог бы предположить насытивший свою память Путешественник — в складках его антропоморфного тела, вытянутого вдоль стрелы времени, затесалась, закатилась крохотная, ничтожная песчинка. И это грозило непредсказуемыми последствиями.
От песчинки надлежало немедленно избавиться, но сделать это на баснословной хроноскорости попросту невозможно — попробуйте что-то выбросить из кабины сверхзвукового джета. Нужна была предварительная подготовка — тонкая манипуляция пространством-временем, чтобы избавление прошло по максимально естественным изохронным линиям. Путешественник прикинул: требуемую энергию могли дать космическая частица, электрический разряд или даже допотопный оружейный выстрел. Последнее скоординировать было проще всего, так как на заре антропогена люди слишком злоупотребляли подобным способом разрешения любых конфликтов. «За бортом», как понял Путешественник, как раз происходило одно из таких обострений — и в выстрелах недостатка не было. Он подстроился под самую удобную человеческую траекторию, странным образом связанную с покинутым палеозоем, и рассчитал время касания. Вот, вот, сейчас… Три темпоральные линии — Путешественника-из-палеозоя, человека-связанного-с-палеозоем и палеозойской песчинки — пересеклись на мгновение…
***
В Перемышльской крепости бушевал хаос. В пространство между фортами была впрессована намного превосходящая размерами человеческая и конная масса, кричащая, ржущая, стонущая и матерящаяся без остановки. Где чья часть, кто и кем командует — понять решительно было нельзя. Казармы и казематы превратились в лазареты, забитые ранеными настолько, что по полу побежали кровавые ручьи. Чуть ли не по головам пробирались растерянные лекари, даже не пытаясь оказать первую помощь.
Ивелича зажало между детиной-пехотинцем, которому взрывом оторвало ногу, и татарином-кавалеристом, ослепшим на оба глаза. Первый почему-то держался за целую ногу, словно боялся потерять и ее, и, раскачиваясь из стороны в сторону, неожиданно тоненьким голосом звал маму. Второй, прислонясь к стене, монотонно бормотал молитвы из Корана, затем вдруг начал выкрикивать одно и то же слово, выкрикивать с плачем и надеждой, как имя любимой. «Свою лошадку кличет, — меланхолично пояснил его сосед-однополчанин, худой долговязый рязанец с перебинтованной головой. — Убило под ним». Ивелич закрыл глаза, чтобы не видеть людских мучений. Но от доносящихся со всех сторон криков, полных боли и отчаяния, отрешиться было невозможно.
Внезапно вся человеческая масса пришла в движение, по ней катилась какая-то страшная волна, чью угрозу ощущали даже те, до кого она еще не дошла. Наконец слух достиг всех ушей, и все головы поникли, и все сердца сжались — германец под Перемышлем, русская армия отступает дальше, раненых не берут. Как? Почему? За что? — эти вопросы задавал каждый, но ответа не было, потому что не было того, кто мог бы его дать. Одно только слово еще дарило надежду: «Львов!», там все будут в безопасности, там наши не дадут в обиду, но как туда добраться? Ивелич немедля вскочил и, толкаясь локтями, двинулся к выходу — за ним устремились другие — но не все. На мгновение оглянувшись, он навсегда запечатлел в памяти безжалостную картину: одноногий детина все так же бережно прижимал к себе уцелевшую ногу, а слепой татарин все так же заунывно звал любимую лошадку.
— Ваше имя, звание, полк? — хриплым от волнения голосом спросил Ивелича безусый корнет. В Львове стоял кавардак едва ли не больший, чем в Перемышле, так что солдат и офицеров переписывали не в комендатуре, а где попало, буквально на ящиках.
— Что тут у вас происходит? — требовательно сказал Ивелич.
— Оставляем, — буркнул корнет. — Отходим к Бродам.
— Вы в своем уме? — чуть не закричал Саша. — Русский город отдавать врагу?
— А ты не шуми! — зло возразил корнет. — Надо будет, и Киев сдадим, может, тогда эти задумаются. — И он выразительно показал куда-то вверх и через плечо, назад, в далекие просторы русской земли.
С того злополучного лета пятнадцатого года Ивелич не прекращал отступать и сдавать позиции. Даже когда участвовал в Луцком прорыве, где отличился и получил поручика. И даже когда наступал церемониальным маршем по Кревом, где взял в плен трех важных австрияк и был представлен к награде. А больше всего тогда, когда видел разбегающуюся, как зайцы, армию, самоуверенных и нахальных агитаторов с красными тряпками в петлицах, разброд и шатание среди офицеров. И на этом фоне: смерти, смерти, смерти — издевательски бессмысленные, как тамада на похоронах. «Зачем человек живет, — недоумевал Саша, — если ему хватает времени только на то, чтобы убить и умереть самому? Зачем существуют народы, если все, что они могут, — это собачья грызня за кусок тухлой кости? Идет ли куда-то человечество, или оно бездумно, бесцельно и бесполезно топчется на месте, как большое слепое животное, запертое в слишком тесную клетку?» Саша ощущал себя в такой клетке — воля его требовала немедленного выхода, но разум находил вокруг одну лишь неизбежность, абсурд и смерть.
Февраль он встретил с надеждой. Идеи Учредительного собрания, всеобщего представительства, народного самоуправления увлекли его. Как будто пахнуло ветром свободы и перемен. Приближалось что-то новое, невиданное, о чем прежде не думали и мечтать. Иные грезили уже о Всемирной республике братьев и сестер, о Завоевании космоса, о Победе над нищетой и старением. «Нищету и старение духа, о братья, в первую голову преодолевать надобно! — учил какой-то сумасброд на перекрестке Невского и Садовой. — Это старику ничего не надо, кроме утренней похлебки, но уж за нее он удавит любого! Давайте же откажемся от похлебки живота ради похлебки смысла, которая сделает нас вечно юными и вечно алчущими, но алчущими не благ сиюминутного покоя, а огня бесконечного созидания!»
Было непонятно, к чему же сумасброд в конце концов призывал, но Ивеличу понравилось. Он зашел к старым друзьям на Конюшенную и застал там целый табор молодых людей с горящими глазами. Худой, застенчивый поэт читал стихи.
Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы.
Боги — призраки у тьмы.
«Как это верно и неверно! — подумал Ивелич. — Так есть, но так быть не должно; так заповедано, но не нами, а значит, не про нас. Пока боги призрачны, но что мешает им выйти из тьмы и отразиться в зеркале, чтобы мы увидели… самих себя?»
Однако русская природа недолго благоволит мечтателям и поэтам. На улицах объявились новые хозяева — матросы в бушлатах, опоясанных пулеметными лентами, комиссары в хрустящих сапогах и кожанках — резкие, властные, с хитрым прищуром глаз. Ивелича воротило от лент и маузеров, эти же, словно не настрелявшись, не наубивавшись, стреляли и убивали с каким-то сладостным упоением и многозначительностью, рисуясь перед всем миром картонной героикой истребителей зла. «Зло — не то, что вредит человеку или стоит на его пути, — размышлял Ивелич, — а та самоуверенность и безапелляционность, с которой порой ведется борьба за добро. Добро и зло различить очень трудно, да и нужно ли? — а вот эта омерзительная самоуверенность выдает себя с головой. С ней и нужно сражаться, защищая не власть, не общество, даже не семью, но прежде всего сложность самого мира — от его упрощения и сведения к одному “всеобъясняющему” принципу». Так Ивелич оказался в Белой гвардии.
***
Поносила-потрепала его гражданская, не раз дала повод разувериться и в русском человеке, и в человеке вообще. Однако что-то еще держало на плаву — какая-то безумная надежда, отчаянное упрямство. Словно в назидание попадались ему на пути люди, что наперекор всему оставались людьми. Одна из таких встреч свела его в Коктебеле с Волошиным.
— Вы, голубчик, думаете, что есть плохие государства и хорошие государства, — могучая фигура крымского Сократа громоздилась над ним, загораживая Карадаг. — Сие неверно: любая власть есть инструмент подавления и насилия, разница только в диапазоне средств, используемых для оного. Иные сразу приступают к террору, иные же готовы терпеливо уговаривать и умасливать. Но результат всегда один — будет так, как выгодно власть предержащим.
— Что ж, выхода нет? — допытывался Ивелич.
— Пока мы привязаны к своему времени, к своей природе — нет. — Волошин развел руками. —Иоанн Богослов, как вы помните, обещал новое небо и новую землю; я бы сказал, что нам нужно новое время.
— Но что это такое?
Волошин огладил бороду и улыбнулся.
— Вы знаете, вы чувствуете, что это такое. Это — наш порядок, не их.
— Он грядет? — совершенно серьезно спросил Саша.
— Ей-ей, — совершенно серьезно ответил Макс.
На следующий день Ивелич пришел прощаться.
— Красные прорвали Перекоп. Нужно помочь нашим.
— И кто же ваши? — словно продолжил вчерашний разговор Волошин.
— Те, кто сейчас отступает. Кто всегда вынужден был отступать перед неодолимой силой, и падал, и больше не вставал. Им нужно помочь, потому что мы все такие же.
— Так вы поняли! — Волошин заключил Ивелича в медвежьи объятия. — Тогда с Богом!
Саша гнал коня всю ночь. Под Бахчисараем примкнул к казакам, отбивавшим авангард красных. В Севастополь примчались пятнадцатого. Корабли уже отошли, только слышен был далекий гул да ветер носил по Графской пристани ломти мусора. «Ну и ладно, — с диким блеском в глазах решил Саша. — И к лучшему. Главное — ушли. А мы как-нибудь, бочком».
Увы, бочком не получилось. Уже на третий день переодетого в гражданское Ивелича на темной, пустынной улице выловил красный патруль. Офицерскую выправку в карманы не спрячешь, дворянское происхождение в сапоги не заправишь. А к таким у белакуновцев разговор был короткий — сразу к стенке. К ней — у одного из молчаливых домов по Большой Морской — Ивелич и встал — погибать.
Пуля калибра три линии, выпущенная из винтовки Мосина, пролетает десять метров за долю секунды. Поэтому у поручика Александра Николаевича Ивелича было немного времени на размышления, даже если учесть случайную осечку. Да и что он такого мог бы сказать себе в последний миг короткой и сумбурной своей судьбы? Что выпало ему чувствовать и мыслить в не самое подходящее для этого время? Что жизнь — любая, какая ни есть — всегда заканчивается так мерзко и глупо, что ничем, кроме отвращения, ее и провожать не стоит? Что быстрее бы уже эта пуля ворвалась в горячее сердце, а то ведь никак не долетит, никак…
Случилось нежданное, невероятное, немыслимое: пуля остановилась в воздухе. Все вокруг замерло, превратившись в большую раскрашенную фотокарточку. Зато появился гул. Он приближался и нарастал, пока не заполонил небо и землю. Ивелич почему-то подумал, что так, должно быть, звучит голос самого бытия, которое мы не слышим, ибо слишком поглощены земными делами, слишком далеки от него, слишком ничтожны. А если б слышали, конечно, побросали бы все и занялись главным — вслушиванием и пониманием. Нужно услышать, понять, мне что-то говорят…
…А еси посоромилъ коньць въхъ людинь: со оного полоу грамата про къни же та быс, оже еси тако сътворилъ…
Что есть человѣкъ, яко помниши и́? Аще забываете сего, а часто прочитайте: и мнѣ будеть бе-сорома, и вамъ будеть добро…
Я почувствовал, что возможно всякому соучастником быть во благодействии себе подобных. Се мысль, побудившая меня начертать, что читать будешь…
…А те люди названы были альфа, поскольку первыми пытались понять свой удел и предназначение. Но не преуспели они в том, ибо были разобщены и многочисленны, как саранча наследуя землю в слепое пользование. Так жили они от одной войны до другой, покуда не исчерпали все им отпущенное и не сгинули в огненной купели мира.
От сих первых произошли вторые, сиречь бета, что малыми стайками заполняли поля и долины, уцелевшие после катастрофы. В их памяти были живы уроки прежних насельников, так что крепко заповедали они себе не умничать и слишком не размножаться. Верили они в многочисленных богов и духов, а прежде всего в собственную молодость, так что достигших тридцати убивали.
По прошествии трех миллионов лет очередной ледниковый период стер их с лица земли; выжили только те, что спрятались в просторном поясе пещер, изрезавшем лоно высоких южных гор. Там выродившиеся до звериной простоты люди-бета скрестились с мутировавшими обезьянами, произведя новое чудное потомство — гамма.
Благодаря потеплению и мягкому влажному климату гаммы споро заселили все материки, вплоть до Антарктиды, что отделилась от Южного полюса. Это были рослые, статные особи, на генетическом уровне закрепившие подчинение иерархии стаи. Их тесная сверхэмоциональная связь с соплеменниками мало-помалу выработала у них что-то вроде телепатии, так что они не мыслили себя вдали от родни и сильно при этом болели.
Гаммы правили землей пятьдесят миллионов лет и доминировали бы дальше, если бы не очередной природный катаклизм. Вся Африка превратилась в сплошное вулканическое плато, извергавшее пепел и лаву на протяжении шестнадцати тысяч зим. Спасением для горстки гамм стали несколько атоллов посередине океана, где изобилие рыбы да изредка проглядывавшее солнце делали их жизнь сносной.
Следующие несколько миллионов лет были названы Эпохой диэрезы человеческого рода, или Великим расхождением. Часть людей ушла под воду, превратившись в подобие разумных дельфинов, наделенных умелыми руками-ластами. Их прозвали эпсилонами, или водной расой. Остальные вновь понемногу заняли сушу, предпочитая древесный образ жизни. Дельты, или новые гоминиды, не спешили цивилизовываться, поскольку находились на вершине пищевой цепочки, бедной хищниками.
Пути эпсилон и дельт пересекались на побережье, где взаимный обмен пищей и редкими изделиями способствовал росту крупных поселений. Со временем теплое внутреннее море, дальний потомок Индийского океана, станет ядром обширного государства, население которого научится эксплуатировать эпсилонов в качестве рабочей и военной силы. Вскоре эта рабовладельческая империя подчинит себе внутренние районы сближающихся материков и продержится на вершине славы и могущества тринадцать миллионов лет.
Чуждые сентиментальности дельты создадут свой вариант научного познания, основанный на манипуляциях биоматериалом. Их генетические и селекционные эксперименты зайдут слишком далеко, вызвав неконтролируемый популяционный взрыв. Возникшие чудовищные мутанты — люди размером со слона, люди с щупальцами, люди-акулы — оказались нежизнеспособными и тут же вымерли, закончив Эпоху диэрезы.
Освободившись из-под ига исчезнувших дельт, эпсилоны на протяжении десятка миллионов лет резвились в океанах. Однако сильное закисление вод вынудило их искать спасения на суше. Хотя процесс приспособления к наземному существованию шел очень тяжело, все же новая раса людей — дзеты — сумела освоить среду, некогда бывшую для людей родной. Из-за особенностей физического строения дзеты предпочитали четвероногий образ жизни, ловко орудуя всеми конечностями, если было нужно использовать инструменты.
Социальная организация дзет была крайне сложна и включала в себя десятки вложенных друг в друга иерархических уровней и соподчинений. Учету подлежало все: родственные связи, степень обучения, телесные особенности, наконец, духовные качества, выразившееся в крайне тонких понятиях роа, иллэ и фого, в некотором упрощении означавших волю, долг и интуицию. Благодаря такой системе отличий никогда не было двух даже примерно равных дзет, а значит, не могло быть ни конкуренции, ни конфликтов.
Общество дзет процветало в течение тридцати миллионов земных оборотов, пока формировалась Пангея Ультима. Завершением этого геологического процесса стало радикальное ухудшение глобального климата, который превратился в холодный, сухой и ветреный. Скорость ураганов достигала половины от скорости вращения Земли. Многие дзеты требовали снова уйти в теплое море, однако преобладающим стало решение зарыться в недра. Безупречная дисциплина шестых людей позволила им создать подземную сеть полостей и ходов неимоверных размеров. Там они прятались следующие пять миллионов лет, быстро мутируя в слепую кротовидную форму.
Эты, или седьмые люди, стали сущим проклятием для планеты. Их умения извлекать из земли руды и минералы вкупе с телесными изъянами послужили поводом к маниакальному совершенствованию их физических характеристик с помощью протезов и механизмов. Страсть к циклопическим сооружениям привела к тому, что вся поверхность земли была застроена гигантскими стенами и башнями, внутри которых сновали паукообразные киборги-эты самых причудливых форм, специализаций и размеров.
Впрочем, этам было отведено судьбой не более полутора миллионов лет. Сильная дифференциация зажгла пламя всеобщего конфликта, который в конце концов выжег подземелья дотла. Новая человеческая раса произошла от белесых, хилых тельцами тет — отбракованного этами материала, неспособного ни к киборгизации, ни к рабскому труду в рудниках. Дрожавшие, всего боявшиеся теты — не лучший стартовый капитал для покорения космоса, но именно так и произошло через семь миллионов лет их тихого развития.
Освоившись на поверхности Пангеи Ультимы, где слегка улучшились условия обитания, новые насельники принялись так быстро размножаться, что за короткие сроки заполонили всю сушу и прибрежную зону. От эт им достались обширные технические знания, в числе которых были и расчеты межпланетных кораблей. Поскольку организация тет напоминала муравьиный улей, им не были свойственны эгоизм и индивидуальные сомнения. Поставив цель, они быстро ее достигали — или охладевали, увлекшись новой. Так взгляды тет повернулись к Марсу, видя в нем обширные угодья для заселения.
Терраформирование Марса продолжалось триста тысяч лет, еще двести заняла его колонизация. В совокупности на четвертую планету переселилось около пятисот миллионов особей, которые впоследствии дали начало новой человеческой расе — йотам. Так как йотам пришлось выживать в довольно враждебной среде, они пошли по пути сурового биологического отбора, все больше приспосабливаясь к радиации, кислородному голоданию и перепадам температур. Напротив, изнеженное царство земных тет исподволь вырождалось в неге и бесплодных играх разума, теряя контроль над собой и своими потребностями.
В итоге пути йот и тет далеко разошлись друг от друга. Йоты просуществуют на Марсе еще пятнадцать миллионов лет и исчезнут по до сих пор непонятным причинам, а теты сгинут в пандемии безумия, едва протянув полмиллиона. Ирония судьбы — те, кого теты считали сумасшедшими и кого содержали на уединенных островах в подобиях психиатрических клиник, оказались способны перенести пандемию и основать новую расу. Она получила название капп, или десятых людей, но лучше бы им было не появляться на свет.
То было время всеобщего вымирания, оскудения биоразнообразия и засорения суши, воды и атмосферы мельчайшими красно-зелеными водорослями. Каппам пришлось приспосабливаться к сосуществованию с вездесущими водорослями, так что неудивительно, что возник симбиоз. Поначалу он пошел каппам на пользу, так как существенно упростился вопрос питания и выживания, однако вскоре стало понятно, что водоросль тоже эволюционирует. Новый носитель пришелся ей настолько по вкусу, что она запустила свои пили ему прямиком в мозг, установив над каппами полный контроль.
Дальнейшие века горестно зовутся Эпохой порабощенного человечества, ибо паразитам водорослям было мало высасывать из людей энергию и пищу; обретя некоторое подобие сознания, водоросли нашли себе удовольствие в ощущении мук и страданий, испытываемых несчастными каппами. Поколения за поколениями десятая раса оглашала воздух воплями боли, неспособная вырвать ее источник изнутри своего мозга и тела. Так она и угасла, ибо не может разум жить вечным рабом — без свободы и какой-либо надежды.
Посетившие Землю йоты с удивлением нашли на всех континентах одну пустоту и разорение. Распознав зловещее присутствие красно-зеленой водоросли, они запустили в атмосферу вирус-противоядие и убрались восвояси. Медленно очищавшаяся планета сделала еще не один миллион витков вокруг Солнца, пока не была обратно колонизирована с Марса теми йотами, что пожелали вернуться домой. С этого времени мытарства человечества более-менее заканчиваются; начинается расцвет новой расы — одиннадцатой.
Лямбды были потомками вернувшихся и приспособившихся к земной гравитации йот. Они сочетали в себе невероятную живучесть марсианских первопроходцев и могучий интеллект наследников всех прежних рас. В короткие сроки они облагородили поверхность планеты, превратив ее в истинный рай. Именно они первыми начали интересоваться старыми расами, повсюду разыскивая следы их жизнедеятельности, древние надписи и рисунки. Совместно с еще процветавшими марсианскими йотами они избороздили Солнечную систему, организовав на некоторых спутниках долговременные поселения.
Некоторые из таких космических колоний даже получили в позднейшей классификации статус отдельных человеческих рас — мю, ню и кси, однако они впоследствии вымерли, не найдя себе продолжения. Печален был и неожиданный конец благородных лямбд: затеяв грандиозный проект обессмерчивания человека, они ошиблись с редактированием его генома, который, как им казалось, изучили полностью. На протяжении двадцати тысяч лет они получали все более и более долговечную версию человека, доведя срок его жизни до мафусаиловых девятисот лет. Но тут случился чудовищный по своим последствиям откат — люди стали стремительно и неудержимо стареть, с каждой генерацией их средний возраст сокращался, так что последние поколения лямбд еле дотягивали до двадцати годов, рождаясь, по сути, уже стариками.
Так погибла эта великая раса, первая из тех, что вступили в подлинное сражение со смертью. Им наследовали совсем иные люди — омикроны, приземистые и недалекие, которые отказались от всяческих проектов и планов, живя одним днем. Омикронам удалось наладить сносное существование, учтя ошибки прежних рас. Поэтому они не стремились к эпохальным научным открытиям, но и не забывали о комфортабельном сосуществовании с природой. Разъединившись на двадцать восемь тысяч крохотных государств, они все свое время проводили, принимая и отменяя мелочные законы, создавая друг с другом необременительные договоры или столетиями вяло конфликтуя вокруг ничтожного островка посреди заросшей тиной реки. «Ничего сверх меры», полагали омикроны, вяло моргая заплывшими глазками на редкие призывы к существенным преобразованиям.
Так, борясь с тиной времени, текли тысячелетия. Омикроны, почти перестав порождать потомство, медленно деградировали. Отдельные их популяции, потеряв всякую связь друг с другом, одичали сначала до первобытных племен, а затем и вовсе до звериных стай. Следующие двести миллионов лет были названы Эпохой дикого человечества, когда разум угас полностью. Случайный путешественник-во-времени мог наблюдать, как во влажных джунглях маленькие обезьяноподобные зверьки порой, взяв в лапки плоский камень, пытались, повинуясь рудиментарной памяти, нажимать кнопки несуществующего дистанционного пульта или озабоченно заглядывали в дупло, словно ожидая увидеть там клубничный смузи. Но и это прошло.
Между тем континенты вновь разошлись; кое-где умеренный и стабильный климат способствовал новому антропогенезу; так в разное время возникли две следующие разумные расы — пи и ро, но о них можно сказать только то, что они просуществовали недолго, достигнув в своем развитии стадии примитивных земледельческих общин и сгинув без следа от каких-то болезней. И только третьим от омикронов или восемнадцатым людям удалось продвинуться настолько, что они по праву прозываются вторым великим родом человечества, наряду с лямбдами.
Сигмы были расой поэтов, философов и ученых. Так же как и лямбды, они проявляли немалый интерес к наследию старых рас, но и собственную культуру подняли на недосягаемую высоту, создав несметное число выдающихся произведений искусства. Свой проект преодоления смерти они построили на иных основаниях, справедливо рассудив, что на смерть, как и на солнце, нельзя смотреть в упор — нужно зайти издалека. Поэтому они решили вырастить бессмертного человека с нуля — и занялись этим с тем завидным упорством, которое было только им свойственно.
Без малого сто миллионов лет — столько продолжалось их великое дело, потребовавшее усилий и резервов всей многочисленной расы. Так появились мы, тау. Долгое время сигмы были нашими мудрыми наставниками, прививая нам истинный взгляд на всеобщее единство бытия. Именно они посеяли в нас требование, освоив страну бессмертия, пригласить туда и прочие старые расы — не только благородных лямбд и мужественных йот, но даже изнеженных омикронов и тет, а также далеких эпсилонов, дзет и гамм (насчет альф и бет по сей день остаются большие сомнения относительно целесообразности их воскрешения).
Закончив свое наставничество, сигмы поспешили освободить для тау пространство истории и тихо ушли из жизни, совершив философское самоубийство целой расы. Со слезами провожали мы их в вечность, клятвенно обещая начать именно с них грядущее всеобщее воскрешение. И вот спустя тридцать миллионов лет с момента Ухода сигм наше предприятие близится к своему осуществлению — изохроны запущены, карта разумов построена, возведение первого инкубатора начато. Еще какие-нибудь десять-двадцать тысяч лет — и мы верим: первый воскрешенный обнимет своих потомков, воплотив древнюю мечту человечества. Скорее всего, это будет А Э…
…Переходя культур-шельфы из полного-выравнивания в точке геовремени ноль. Через зенит или ксенокошмар, который сейчас. Времеракеты, затерянные в джунглях. Котарн. Кункхут кут. О крома тата кн ни кхрома. О кха нома окхи но кхрома…
Голос снова понес какую-то околесицу, то приближаясь, то удаляясь. Как будто издалека вещало новомодное радио, настроенное на чужедальнюю космическую частоту. «Погоди, постой! — взмолился Ивелич. — Что ты хочешь сказать? Это все правда? Все эти расы, человечества, миллионолетия? Люди стали богами? Нас воскресят? Все не напрасно?»
Торжествующий гул заполнил нутро человека. Тряслись кости и жилы. Ходило ходуном само пространство. Словно совсем рядом стартовала межзвездная ракета чудака Циолковского. Потом ухнул глухой удар и все стихло. Пуля калибра три линии впилась зубами в мягкое сердце. Но Сашке Ивеличу было не больно. Он умер с детской улыбкой (и какой-то песчинкой) на губах. Если бы кто-то в этот момент заглянул в его глаза, то, наверное, б в страхе отпрянул, ибо на него в упор смотрело бессмертие.
Автор: Валерий Шлыков
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8877-gost-iz-paleozoja.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: